Сестренки

* * *

Учительская не самая большая. Здесь запрещено курить, а вот запах кофе буквально пропитал стенки. Мебель здесь новая и солидная, но чего-то неуловимого ей не хватает. Да, глядеть на нее приятно, но восхищения нет.

— Думаешь, это она? — общение с агентами ЦСБ вызвало, что у Катаржины крайне аналитический подход к действительности.

— А кто другой? — хотя прошел час, Стася все еще оживлена. Адреналиновый удар, как и обычно, пошел на пользу. — Или допустим, что одна из наших дурочек не сделала домашнего задания, вот и решила в связи с этим ликвидировать причину своих хлопот, убивая любимую учительницу.

— Бредишь, подруга…

— Знаю. Но она… А ты знаешь, что она может сделать пятьдесят отжиманий?

— Есть такая римская поговорка, говорящая, что виновен тот, кто из всего случившегося получил выгоду…

— Is fecit, cui prodest, —услужливо подсказала Станислава.

Что тут скажешь, она росла в те времена, когда знание латыни было практически всеобщим… Станислава же всегда старательно заботилась о своем образовании.

— Вот именно, — вернулась ее кузина к сути дела. — Какая у нее должна быть цель? Она ведь не сумасшедшая… Я бы узнала, занятия по психологии у нас были.

— Ее наслали.

Ответом были возведенные к потолку глаза.

— Дорогуша, у тебя резкий приступ паранойи. Допустим, что и вправду появился какой-то новый Орден Святого Освобождения, или как там он еще назывался. Поначалу им нужно было тебя локализовать. А как только уже выследили, где ты скрываешься, под душик послали бы не сербскую девчонку шестнадцати лет с ножом, а стукнули бы тебя топором по голове, когда ты шла бы через подворотню или переехали бы машиной. А что более вероятно, обездвижили бы тебя каким-нибудь паралитическим газом и отвезли бы в какую-нибудь шикарно обставленную лабораторию для вивисекции….

Станислава успокаивается, остывает. Адреналин уже не мешает ей думать.

— Так кто же на меня напал?

— Она. Но вот вопрос ты поставила совершенно бессмысленный.

— И все же.

Катаржина стучит кузину по плечу.

— Соберись. Ты принимала душ. Все остальные девчонки давным-давно переоделись и убрались к черту. По крайней мере, ты так считала.

— Ну да. Не стану же я при ученицах светить голым задом…

— Нужно было взять купальник. Твои подопечные, похоже, ими пользуются. Иногда стоит чего-нибудь подсмотреть и у последующих поколений.

— Быть может, ты и права.

Станислава приходит к выводу, что это и правда неплохая идея. Но почему это ей самой не пришло в голову?

— Ну вот, сидишь ты на темную, плещешься под струями водички. И тут в душевую заходит Моника. Похоже, она тоже не любит светить голой попкой, или у нее попросту нет купальника? Вот она и подождала, пока остальные не уйдут. В темноте вы сталкиваетесь. Ты хватаешься за нож, она хватается за нож. Чудо, что одна другой кровь не пустили…

— Хммм… быть может для тебя и нет ничего удивительного в том, что шестнадцатилетняя девчонка идет под душ с косарем в зубах?

— Не хочу показывать пальцем на училку двадцати с лишним лет, которая плещется голышом. Ой, простите, не обнаженной, ведь закрепленные на щиколотке ножны это уже элемент купального костюма…

— Я — это я, — сдавленное фыркание. — Меня жизнь научила.

— Знаю. — Катаржина гладит косу, в сплетениях которой спрятан двадцатисантиметровый клинок. — Норов у каждой из нас свой. Ты живешь долго и сделалась преувеличенно осторожной, у меня же была интересная работа, в ходе которой я прошла, скажем, курс охраны труда. Нашей же дорогой Монике повезло жить в Косово. Если ты не знаешь, это такое местечко, где сначала сербы резали албанцев, а потом карта легла наоборот, и их всех самих вырезали. Так что меня ну никак не удивило бы, если бы это дитя ходило пописать в кустики с автоматом конструкции инженера Калашникова через плечико… А факты таковы, что ты пыталась прирезать ученицу, и по счастливому стечению обстоятельств тебе не удалось… Желтая пресса в штаны бы наделала от счастья. Голая учительница в школьном душе разделывает ножом голую шестнадцатилетнюю девицу. Из этого, дорогуша, ты бы не вывернулась.

Станислава закусила губу. Кузина попала в самую точку.

* * *

Очередной урок, польский язык. Преподаватель — юный энтузиаст, только-только после университета. Моника уселась на третьем ряду, но тот высмотрел ее сразу же.

— Сейчас мы перерабатываем литературу древней Греции, — обратился он к ней. — Что-нибудь на эту тему тебе известно?

Перерабатываем? На что, интересно?!

— Ну, я много чего читала, — скромно улыбается Моника.

В то же самое время она чувствует легкую панику. Существуют произведения, в которые она не заглядывала лет с тысячу, содержание их позабыла, так что, если заставит ее отвечать, хана…

Филолог вздрогнул, услыхав странный акцент, похоже, никто его не предупредил, что будет обучать иностранку.

— Пока что мы оговаривали «Илиаду» и «Одиссею». Ты эти произведения знаешь?

— Да, — облегченно вздохнула она.

— Ты можешь сказать нам, как начинается «Илиада»?

— Menin aeide, thea, Peleiade'o Ahileos oulomenen, e muri Ahaiois alge etheke, pollas d’ ifthimouspsuhas Aidiproiapsen erdon, autous de ‘eloria teuhe kunessin…

— начала декламировать Моника по-гречески.

Похоже, он имел в виду что-то другое [43] . Последующие полчаса девушка провела довольно-таки мило. Учитель спросил еще двух учениц, затем продиктовал тему урока и начал обсуждать греческий театр. Моника слушала его одним ухом, задумчиво перелистывая учебник. Его писал какой-то идиот. Понятное дело, что программа лицея не может включать абсолютно всего, но пропуски очевидны. Имеется обширная глава, посвященная древнегреческой литературе, зато о древнеримской — лишь упоминание. Этрусская литература для автора — это сплошная terra incognita — хотя ведь хоть какие-то произведения известны по латинским разборам. Об Александрии автор знал лишь то, что там имелась библиотека, но вот где литература птолемеевского и римского Египта?! Этот писака, похоже, совершенно не понимает того, что после упадка Рима в Византии еще тысячелетие продолжалась славная литературная традиция Империи! Хммм, или здесь историю делят на какие-то другие периоды?

43

Преподаватель хотел услышать всего лишь: «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

Моника перелистывает еще с десяток страниц, добираясь до средневековья. Ее подозрения подтверждаются. Византии как не было, так и нет, о расцвете в тот период классической армянской и грузинской литератур в тот период здесь явно никто не слышал, более того, здесь не хватает и громадных пластов наследия Запада. О норвежских и исландских сагах лишь коротенькое упоминание, стихи, создаваемые ганзейскими купцами, вообще пропустили…

Урок дошел до конца. Учитель задал прочитать дома стихи Сафо, которую здесь называли Сафоной. В учебнике Моника их уже просмотрела. Из наследия психопатической лесбиянки сложно выбрать что-либо нейтральное — но автор приложил все старания…

Имя поэтессы пробудило в Монике воспоминания. 1073 год, маленькая мощеная площадь, куча горящих книг и папирусных свитков. По приказу римского папы Григория VII огонь пожирает наиболее непристойные произведения античных писателей…

* * *

Моника Степанкович любит до сих пор неизвестные ей места. В Кракове она впервые в жизни. В детском доме невозможно высидеть, там не с кем поговорить. Абсолютно не с кем. Так что: льготный дневной билет за четыре с половиной злотых — и в автобус. Центр Кракова кажется ей очень интересным, Казимеж отпадает — систему нарушать нельзя. Знакомство с городом она начинает с периферии. Чтобы добраться до конечной остановки на жилмассиве Злочень ей требуется около сорока минут. Девушка высаживается и с любопытством осматривается.