Сестры
Шрифт:
* * *
Лельку раз нагнала на улице толпа ребятишек,- возвращались из школы. Она с ними разговорилась. Вдруг одна бойкая девчонка сказала (видно, что повторяла слова взрослых):
– Мы скоро все к вам придем, господский ваш дом разнесем по бревнышкам, вам глаза повыколем, а сами побросаемся в колодцы.
А другой раз Лелька еще более сильное получила впечатление. Возвращалась она из города,- давала в райкоме отчет о проведенной работе и достижениях. Со станции наняла мужика, поехала в санях. Мужик не знал, кто она, и говорил откровенно. И говорил так:
– Мы теперь узнали рабочий
А ехавший с ними другой мужик прибавил озлобленно:
– Скоро крестьянство будет убито, совсем станет мертвое. А только помрем-то мы - вторыми! Раньше они все подохнут. Узнают, на ком Рассея стоит!
Лелька стала осторожно возражать. Они сразу замолчали.
* * *
В помещении одинцовской школы заседала приехавшая вчера комиссия по чистке аппарата. Ребята из бригады пошли для развлечения послушать. Чистили местного учителя Богоявленского. Маленький человечек с маленьким красным носиком, с испуганными глазами и испуганной бороденкой.
Чистка проходила для него счастливо. Крестьяне говорили благодушно:
– Человек хороший, чего там!
– Обиды никто от него не видал. Жаловаться не можем.
– Смирный человек, аккуратный. Ведерников, улыбаясь, шепнул на ухо Лельке:
– Вот финтиклейка-то! Кого он сможет спропагандировать в колхоз? Хорош помощник советской власти! Лелька усмехнулась. Председатель спросил:
– Не будет ли у кого еще вопросов? Встала Лелька.
– Позвольте мне! Скажите, гражданин. В этой деревне, в которой мы с вами живем, и в соседних деревнях,- везде кое-кого из крестьян раскулачили. Как вы смотрите,- правильно поступает власть, когда их раскулачивает, или неправильно?
Учитель растерянно забегал глазами по портретам вождей и красным плакатам.
– Как сказать. Если власть их раскулачивает, значит, знает за что.
– Я вас прошу ответить совершенно прямо: как вы оцениваете действия власти,- правильно ли она поступает, когда раскулачивает богатеев?
– Конечно, постольку-поскольку партией выдвинут лозунг о ликвидации кулачества как класса... Постольку-поскольку кулачество противится коллективизации...
– Вы это ваше "постольку-поскольку" бросьте. Прошу вас, гражданин, не петлять. Одно слово: следовало, по-вашему, раскулачить их? Да или нет?
Мужики тяжело глядели на учителя и ждали. Он был бледен. Старательно высморкал в скомканный платок красненький свой носик и ответил, запинаясь:
– Ну, ясно: следовало.
Мужики всколыхнулись. Говором и криком закипело собрание.
– Ишь, какой ныне стал! Правильно,- говоришь? Следовало? А забыл ты, кутья пшеничная, как отец твой долгогривый из нас кровь сосал? Гражданин председатель, примай заявление: его отец был дьякон! У него корова есть да свинья, его самого раскулачить надо! Мальчишка у него летось помер, так панихиду по нем служил в церкви!
И пошли выкладывать. Секретарь старательно записывал, что рассказывали
мужики. Учитель сидел понурившись и молчал.Ребята, смеясь выходили из школы. Ведерников хлопнул Лельку по плечу.
– Молодчина Лелька! Одним, понимашь, вопросом показала его белую шкуру. Ну и ло-овко!
* * *
Заехал инструктор окружкомола [20], носатый парень с золотистым чубом, в больших очках. Знакомился с работой местного и
приезжего комсомола, одобрил энергию. Одного только не одобрил: что в местной ячейке не хватает учетных карточек и комсомольских билетов. Потом нахмурился и вынул записную книжку.
– В окружкоме, товарищи, получена информация, что какая-то комсомолка приезжая проявляет явный правооппортуни-стический уклон. Ведет агитацию против раскулачивания, пишет крестьянам жалобы...- Полистал книжку.- Ратникова фамилия.
– Что-о?!
Ведерников расхохотался. Лелька вскочила.
– Это я - Ратникова!
Инструктор сурово сверкнул на нее очками.
– Ты?
Ребята дружно смеялись, и дружно все встали за Лельку,- и приезжие, и местные. Рассказывали о ее энергии и непримиримости, об умении организовать молодежь и зажечь ее энтузиазмом. Обида Лельки потонула в радости слышать такой хороший и единодушный товарищеский отзыв.
Инструктор почесал горстью в золотой своей копне.
– А как будто жаловались партийцы и комсомольцы... Ну, видно, ошибочка. Вот и ладно!
* * *
Весело и дружно работала ватага ребят. Сошлись они друг с другом. Приезжие были поразвитее и много грамотнее деревенских, занимались с ними, читали. Лелька была руководом и общею любимицей. От счастливой любви и от глубокого внутреннего удовлетворения она похорошела неузнаваемо.
Только Юрка держался в стороне. Совершенно невозможно было понять, что с ним делается. Работал он вяло, был мрачен. Давно погасла сверкающая его улыбка. Иногда напивался пьян, и тогда бузил, вызывающе поглядывал на Лельку, что-то бормотал, чего нельзя было разобрать. Близкие их отношения давно уже, конечно, прекратились. Он становился Лельке тягостен, и никакой даже не было охоты добираться, отчего он такой.
Ехал как-то Юрка на розвальнях из соседней деревни. За-свинцовели на небе тучи, закрутился снег с ветром. Юрке предоставить бы лошади самой найти дорогу домой, но он,- городской человек,- стал править сквозь вьюгу, сбился на цельный снег и начал плутать.
Уже в сумерках наткнулся на жердяную изгородь, за нею темным стогом высилась крестьянская рига. Разобрав жерди, подъехал к избе с огоньком в окнах, стал стучаться, попросил приюта.
– Какая деревня?
– Полканово.
– До Одинцовки далеко?
– Эва! Осьмнадцать верст.
– Во куда заехал! Ну, товарищ, приюти. Сбился с дороги, закоченел.
– Зайди, зайди, чего ж там!
Нестарый мужик с бритым лицом ввел Юрку в избу. Горница была полна народа. Сразу стало Юрке уютно и все близко: в красном углу, вместо икон, висели портреты Маркса, Ленина и Фрунзе. За столом, среди мужиков и баб, сидела чернобровая дивчина в кожанке, с двумя толстыми русыми косами, с обликом своего, родного душе человека.
Хозяин сказал:
– Садись, парень. Пообожди маленько, сейчас кончим заседание.