Сестры

– Неужели ты не можешь занять?

– Нет.

– То есть нет никакой возможности исправить положение?

– Похоже на то.

Но даже тогда, каким-то внутренним чувством, Билли уловил, что Ивэн Кестлер сам стоит перед выбором. Голос его звучал взволнованно и тревожно, но он не казался подавленным.

– Что стало с деньгами, которые ты получил от нее? Нельзя использовать их для выкупа картин?

– Я их истратил, Билли. Я мог бы их вернуть, но потребуется много времени, а его нет.

– А как насчет моей доли? Ты можешь взять ее.

– Невозможно, Билли. По условиям контракта я должен тебе половину годового дохода. Я не могу воспользоваться ими до того срока. Это катастрофа, такие-то вот дела.

Он был почти доволен. Затем Ивэн повесил трубку, и Билли мучился в течение четырех дней.

Билли пытался дозвониться до Ивэна, но Кестлер был недоступен, словно руководитель студии для дешевого новичка, который домогался его в поисках отеческой заботы. Как зомби, бродил Билли по студии, по пляжу, по темным улицам Вениса. Едва начавшаяся жизнь подходила к концу. Космический полет к звездам, судя по всему, обернулся дешевой экскурсионной поездкой и теперь предстояло вернуться на прежнюю станцию. В городе, где привыкли к быстрым взлетам, он мог попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самая недолговечная звезда.

Саднящая боль съедала изнутри. Без возможности рисовать, без признания гениальности не было никакого движения, никакого прогресса, только разруха и упадок. В состоянии отчаяния и ярости он подумывал о том, чтобы покончить с собой или убить Джули Беннет. Но что он этим достигнет, за исключением пустой мести, за которой не последует ничего? Какой бы путь ни избрать – мечта его меркла, а слава тускнела. Он цеплялся за надежду, что Ивэн Кестлер сможет найти способ, как спастись им обоим. Но звонки Билли оставались без ответа, ежедневно в газетных колонках он читал свою безрадостную судьбу. Распродажа приближалась, он был охвачен паникой, как никогда прежде.

Но теперь все изменилось. Он отчетливо помнил беседу, состоявшуюся утром.

– Билли? Ивэн.

Голос звучал просительно, жалостно и возбужденно.

– Извини, не мог связаться, пришлось здорово помотаться, утешительных новостей нет.

Сердце Билли почти остановилось.

– Послушай, думаю, мне удалось найти способ собрать достаточную сумму денег, но придется идти на риск полного разорения в зале аукциона, чтобы поддержать цену.

– О Боже, Ивэн, замечательно.

– Но это было нелегко. Я заложил все, что имею, буквально все. Я рискую абсолютно всем, своим будущим, стараясь спасти тебя, Билли.

В голосе Билли что-то надломилось, когда он заговорил вновь:

– Ивэн, если ты пойдешь на это ради меня, я никогда не забуду. Никогда. Назови свою цену. Я имею в виду… я так благодарен…

– Да, есть кое-что, что я хотел бы получить от тебя взамен, Билли.

Билли ничего не сказал. Шестое чувство шептало ему, что момент наступает.

– Я хочу, чтобы ты приехал в Нью-Йорк, прямо сейчас, сегодня, хочу, чтобы ты переехал ко мне. Ты и я. Вместе. Только вдвоем.

Смысл слов Ивэна был совершенно очевиден. Пауза затянулась.

– Или ты не станешь помогать мне, – наконец выдавил из себя Билли.

– Или я не стану помогать.

– Ты же знаешь, я не гей.

– Это не мои, а твои трудности.

– Могу я некоторое время подумать?

– До шести часов – время Западного побережья.

Билли взял арманьяк и залпом выпил. Он заказал еще одну порцию. Полчаса прошло. Пять часов.

Он посмотрел по сторонам, словно в поисках поддержки. Отменно хороший вкус окружавшего его декора, казалось, насмехался над ним, сочетание серого с белым – цвет сиюминутного творения на стенах. Фрэнк Стелла. Чак Арнольди. Эд Мозес. Так ему и надо, нужно было бы держаться подальше от кафе, посещаемого художниками. Что же делать? Оставался час.

Ясно было одно. Предложение Ивэна не оставляло выбора, только все или ничего. Никакой торговли. Его тело в обмен на его искусство и всемирное признание. Наверняка подобная сделка была не первой и, конечно же, не будет последней. Но мозг его отказывался работать всякий раз, когда он пытался об этом думать.

Бренди начал действовать, успокаивая, притупляя очертания. Билли взял большой бокал и выплеснул густую жидкость, глядя, как она прилипает к стене, вдыхая ее дурманящий аромат. Он поднялся. Бросил несколько банкнот на стол. Пять тридцать. Чтобы дойти обратно до студии, потребуется десять минут. Может быть, немного больше.

Без пяти шесть; огромные картины взирали на него, посмеиваясь над его дилеммой. «Мы только цвет и краски, холсты и формы, но ты наделил нас силой, которой невозможно противостоять», – казалось, шептали они.

Билли бродил между картин в мягком свете раннего вечера. Они всегда будут выглядеть такими, но станут другими. Их значимость необратимо изменится оттого, что он сделает или не сделает сейчас. Его телефонный звонок может обратить их в прах или придать им новую жизнь. А пока они пребывают в неопределенности – между адом и раем, куда их загнала ненависть женщины, – ожидая либо спасения, либо осуждения.

Шесть часов. Билли протянул руку к телефону. Набрал номер.

– Привет, Ивэн, – сказал он.

Нож вряд ли помог бы вам пробиться сквозь густую атмосферу, царившую в аукционном зале фирмы «Кристи». Скорее потребовалась бы мотопила. Воздух был пронизан напряженностью, драма проступала на стенах, а весь художественный мир с нетерпением ожидал начала убийства. Нью-Йорк давно жаждал подобного зрелища, и вот теперь он его получит.

На бумаге распродажа выглядела самым заурядным образом: второстепенная распродажа современной живописи, никаких специальных приглашений, никаких билетов. До этого момента не было ничего исключительного: второсортная картина Стелла, пара третьесортных картин Поллака; кроме того, Мазервелл, две приличные работы Дона Джадда и сносный Вархол. Из более популярных, но относительно дешевых полотен, выставлялся стабильный и пользующийся спросом Блум Нелман. С.-З. Уитмон из Палм-Бич приобрел пару картин Дональда Султана, а сама галерея приобрела полотно Элсвоза Келли, присланное на аукцион одним нефтевладельцем из Далласа, друзья которого никогда не испытывали восхищения от картины, а ему самому к тому же понадобились деньги, поскольку нефть временно лишилась благословения Всевышнего.

Генри Бисестер поправил свой старый итонский галстук и величественно оглядел зал. Он нравился сам себе: его костюм от Адерсона и Шепарда безупречно сидел на плечах, носовой платок в красную крапинку выглядывал из нагрудного кармана пиджака, под которым виднелась рубаха от Нью Лингвуда с надлежащими узкими бело-синими полосками. Гордое арийское лицо, обращенное к собравшимся в зале, было холодным и властным.

– А теперь, дамы и господа, довольно необычная группа лотов для распродажи. Б. Бингэм. Лот номер триста двенадцать. Ваши цены?

Билли Бингэм сидел, глядя прямо перед собой, размышляя, благоразумно ли он поступил, придя сюда. Последние несколько дней были мучениями на адовом огне из-за этого дьявольского договора, затем наступило ожидание одно хуже другого. Он заключил жуткую сделку с Ивэном и даже сейчас чувствовал, какой ужас голодные глаза выдавливали из его тела. Никогда прежде он не был с мужчиной.

Теперь, чтобы встать на собственную дорогу, он вынужден позволить Ивэну получить свое, и каждый фибр его души восставал против подобного деяния. Билли оговорил лишь одно условие. Их связь полностью зависела от успеха Ивэна в сохранении цен на картины и его репутации. Поражение не в счет, хотя именно такую, беспроигрышную для себя сделку, пытался навязать ему Ивэн. К концу распродажи в «Кристи», если все пойдет хорошо, он подпишет договор о сдаче своего тела в аренду. Сейчас все решалось на весах фортуны: на одной чаше – слава, деньги и сексуальные услуги отвратительнейшего рода, на другой – нищета и безвестность, провал и свобода.