Сеть для Миродержцев
Шрифт:
Я зажмурился, терплю, а перед глазами речной откос-берег, и Яджина дочка в воде бельишко полощет.
Это, значит, чего они там в плошке видят, то и Я без плошки вижу.
Тут на кручу прибрежную старичок выходит. Седатый, из себя хлипкий, скулы выпирают, морду будто собака жевала. И как мотанет вниз по откосу! Я и опомниться не успел, а он уже руки мыть начал. Ну, думаю, старичок-боровичок, сладкий финик с кулачок, таким, как ты, девок портить да парнягам лбы по пьянке расшибать! Смотрю, Яджина дочка глаз на старичка положила. Боком-боком, поближе мостится. А он на девку бровью не ведет, плещется да покряхтывает душевно.
Девка шаг
Даром, что ли, Яджа-бабун над ней ворожил?
Ох, прав был Панчалиец — где ж такому брахману сыскаться, чтоб согласился вывертня-зубаря на безвинного старичка натравливать?!
Кинулась крокодилица старичку в ноги, я и зажмурился. Крови боюсь. С детства. Только забыл, что уже и без того зажмуренный сижу. Бестолково вышло: трясусь, хочу не видеть, а все вижу… И как старичок из-под зубастой пакости вьюном выскользнул, и как ручкой худенькой пасть поперек обхватил, и как тельцем щупленьким вдоль чешуйчатой махины вытянулся! Рвется Яджина дочка на волю, пыхтит, хвостищем по песку лупит — глухо! Ровно стальными обручами оковало… Сомненье в меня закралось: не Индра ли в старичковом образе или какой-иной Докапала умыться в речке вздумал? Я гранит в кулаке сожму, он крошкой изойдет, так я ж кумбханд! И ручки у меня короткие пасть обхватить не достанет!
Что говорите?
Глупости порю, говорите?!
Правильно говорите: и глупости, и старичок не Докапала, и не во мне дело…
На круче к тому времени с дюжину мальчишек объявилось. Пятеро сразу прочь умчались, помощь звать, двое покрепче ухватили по каменюке и вниз ломанулись, старичка спасать… остальные орут во всю глотку.
— Держитесь, Наставник! — орут. — Наставник Дрона, держитесь!
Он и держится — нам бы всем так держаться!
Яджина дочка уж и хрипеть начала.
Я вверх глаза зажмуренные поднял: у пары мальцов на круче луки натянутые объявились. Один гибкий, беленький, кудри вроде хлопка, а второй чернявый, горбоносый, и зенки бешеные! Что говорите? Да нет, не луки, у луков зенок не бывает — мальцы такие!
Ну, думаю, конец старичку!
Расстреляют из благих побуждений!
Дурень я вышел: мальцы сперва по стрелочке точняком в Яджину дочурку положили, после по второй, по третьей… Старичок Дрона умненький попался: как свист услыхал, так хватку усилил и замер словно барельеф: Громовержец Вихрю скулы сворачивает! Ни ресничкой не шелохнул, крокодилица — и та лишь слабо вздрагивала, когда в нее стрелы входили!
Встал старичок, отряхнулся, на зверя смотрит.
Дохлая гадость перед ним.
А я на старичка смотрю. В жизни не видывал, чтоб у человека после встречи со смертушкой скучное лицо было! Вроде каждый день его крокодилицы жрать кидаются… Умылся по новой, пацанов с камнями по плечам хлопнул, тем, что с луками, пальцем погрозил — они на круче чуть меж собой не передрались, задиры!
И на кручу вперегонки с малышами ринулся.
"Вот тут меня по башке садануло, плошка наземь, а брык — и темнота.
Хорошо… даже брюхо урчать перестало.
— Вставай!
О моя родина, моя прекрасная родина! О мои братья-кумбханды с вашими невинными забавами, герои, рожденные от противозаконных браков, дикие, необузданные, приемлющие любую пищу кроме дозволенной, плуты и весельчаки!
— Ну вставай же!
О женщины моего народа! Увижу ли я вас вновь, коротконогие красавицы с большими "раковинами",
поющие во хмелю ругательные песни, с глазами, удлиненными пламенно-алым мышьяком, подчеркнутыми сурьмой с горы Трикадуд? Соединюсь ли с вами под звуки труб, литавр и барабанов, под рев ослов, верблюдов и мулов на приятных тропинках при всеобщем обозрении?— Вставай, скотина!
Доведется ли мне со сверстниками, утвердив свою власть на горных тропах, напасть на зазевавшегося путника, по-разбойничьи ободрать его и избить, превосходя числом? А потом наполнить утробу крепкими напитками из зерен и патоки, заседая краденной у горцев-нищадов бараниной и говядиной с чесноком, луком и клубнями растения гандуша, острыми и вонючими?
…Пинок в ребра живо вернул меня к действительности.
Пинал, разумеется, Яджа-бабун, а стоявший рядом Панчалиец задумчиво обматывал тряпицей разбитый в кровь кулак. Ага, ясно: он меня по маковке трескал, царище! Желал в гневе расколощщматить зеркало, да не Учел крепость кумбхандовой башки!
Осколки смоляного зеркала валялись рядом с моим носом, и в одном из них навечно застыло изображение крокодильего хвоста с торчащей стрелой.
Я, кряхтя, вскочил и изобразил готовность выполнить любой приказ.
— Я тебе другую служанку подарю, — кусая губы бросил Панчалиец. — Я тебе тысячу служанок подарю! Десять тысяч! Только сделай что-нибудь! Ну не воевать же мне с ними?!
— Служанку? — Яджа отрешенно глядел в пространство, не мигая. — Служанку подаришь. Тысячу, Или десять. Теперь коровами не отделаешься..
И обернулся ко мне:
— Беги к ручью, принеси воды. Только одна нога. здесь, другая там! Сперва мне показалось, что я рехнулся. В ослепительно-диких глазищах Яджи-бабуна, взгляда которых хватало, чтобы очарованный юноша вмиг скончался престарелым дедуганом, в них стояли слезы.
Вон одна по щеке ползет, муха слюдяная… Я стремглав выскочил из хижины, подхватил бадейку и со всех ног понесся прочь. Чтоб не видеть.
— Скажете, глупо? Скажете, не бывает? Скажете, не тот Яджа человек, да и не человек вовсе? Правильно скажете: и глупо, и не бывает, и не человек… Сейчас, погодите, я только высморкаюсь — и продолжу.
У ручья хлебало жижицу вепрячье семейство. Клыкастый боров вдумчиво хрюкнул, косясь в мою сторону, и я решил не испытывать судьбу. Ноги сами свернули левее, к речке, затопотали, зашлепали босыми пятками по лесному разнотравью…
Съехав задом по речному косогору, я в туче песка оинулся к воде. Этот приток Ганги всегда славился обилием рыбы, но сейчас жирные пескари интересовали меня в последнюю очередь. Бадейка забулькала, наполняясь, я пнул ногой доставучего рака, он, зар-раза, цапнул меня клешней за икру! — и я помчался обратно.
Яджа-бабун ждать не любит.
Как выяснилось, он и не ждал. Уже вовсю дымилась жаровенка в форме черепахи, уже грибы-духомо-ры и жеванные мной снадобья ждали своего часа, а сам ятудхан был бледен как смерть и стращал Панчалийца глухим бормотанием.
Я плеснул водицы в котелок и подвесил над огнем — закипать.
Заговоры на порчу и сглаз только под кипяточек и творить! Что ж я, дурень безмозглый, чтоб не уразуметь: Яджа озлился всерьез. Последний раз он творил похожий заговор, награждая царя с длиннющим имечком, которое я не запомнил, тягой к людожорству. Царь вник, схарчил всех сыновей мудреца Лучшенького, рыгнул и пошел спать, а дело о порче свалили на другого мудреца, Всеобщего Друга.