Шахта

Самолет подпрыгивал на кочках турбулентности при вхождении в зону более холодного климата. Алкоголь, употребленный Крузом, лоб в лоб столкнулся с ударной волной адреналина, вызванной очередным воспоминанием о падении Чикиты. Он порезал верхнюю губу безопасной бритвой. При виде собственной крови в воняющей бытовой химией кабинке туалета на борту Боинга-737, Круз не выдержал и провел следующие пятнадцать минут, блюя в бездну забвения унитаза. Вонь освежителя воздуха отзывалась рвотными позывами даже после того, как он до конца опустошил желудок. Трясущимися руками Круз сделал две кокаиновые дорожки, чтобы привести себя в норму. Затем спросил Тони, нет ли у нее пластыря.

Конечно, есть. Сейчас. Улыбка.

Из-за генов Круз не мог похвастаться растительностью на теле. Его грудь была гладкая, точно у среднестатистического японца. Поэтому то, что удалось отрастить усы, он расценивал как своеобразный триумф, хотя они не были массивными и не спускались ниже, к подбородку, и не переходили в бороду. Однако он все равно ими гордился.

Теперь их не стало. Они пали жертвой бритвы. Маленькое нечто превратилось в ничто. Еще один должок Эмилио, выданный чеком на предъявителя и выплачиваемый со счета гордости Круза.

Он вымыл и промокнул лицо, все еще бледный, с трясущимися руками. Зеркало не врало – он бледен как смерть, нужна сильная доза. Круз заклеил рану на верхней губе пластырем. Нижняя все еще болела от удара Рози. Тогда он был слишком под кайфом, чтобы чувствовать боль. Теперь ситуация изменилась.

Он рухнул на унитаз и потер лицо руками, чтобы вызвать прилив крови и вернуть ему хоть какой-то цвет. Удивительно, как его беззаботная жизнь оказалась поставлена на быструю перемотку. Если у Эмилио возникнут подозрения, жизнь Круза будет стоить меньше, чем дырявый носок на ноге алкаша.

Поймет ли Эмилио, почему Круз свалил из города? Нет, Рози обещал позаботиться об этом. Круз очень хотел иметь шанс перемотать день на начало. Вернуться в прошлое и изменить историю. Да и менять ничего не пришлось бы… кроме того факта, что тупая сука Чикита была бы жива, а он сейчас находился бы в Майами, вместо того чтобы болтаться в воздухе где-то над Теннесси.

Его гавайская рубашка была запачкана блевотиной. Он скомкал ее на микростолике из нержавейки. Затем промокнул подмышки, смазал их дезодорантом и натянул розовую футболку «Полиция Майами. Отдел нравов», купленную в сувенирном в аэропорту. Она была накрахмаленная и жесткая. В аэропорту невозможно купить одежду без слоганов или надписей. Он выбрал толстовку, которая гласила: «ЖИЗНЬ – СУКА, НО ПОТОМ ТЫ СДОХНЕШЬ». Вывернул ее наизнанку, чтобы были видны белые строчные швы, и натянул на себя. Подумал о жилетке из овчины, которую носил Борис Карлофф [7] в фильме «Сын Франкенштейна» [8] . Чем не начало тренда?

7

Борис Карлофф (1887–1969) – американский актер британского происхождения. Настоящее имя – Уильям Генри Пратт.

8

«Сын Франкенштейна» – классический фильм ужасов Роулэнда Ли 1939 года.

Он запихнул гавайскую рубашку в синюю нейлоновую сумку, купленную в аэропорту. На ней дешевой шелкографией было написано «КОМАНДА NIKE». Не хотелось ее выбрасывать. Неожиданно она приобрела для него сентиментальную ценность. Может, получится сохранить, сберечь и надеть, когда он наконец вернется домой… если все сложится хорошо.

Идея полета в обратном направлении казалась невыносимо соблазнительной. Иногда будущее похоже на удачный флирт.

Капитан Фальстафф объявил о снижении.

Чикаго. Они должны приземлиться в 22:45 по местному времени. Тони улыбнулась и проверила его ремень безопасности. У нее точно есть парень, красавчик-блондин и, возможно, тренер по карате. Круз подумал, улыбается ли она точно так же, когда он ее трахает?

Вообще, такие жизнерадостные люди занимаются сексом?

После приземления в аэропорту О’Хара, Круз осознал, что ему не очень хочется покидать теплый кокон самолета. Это будет означать разрыв еще одной связи с домом. Но в этом была и положительная сторона. С каждым сантиметром, на который Круз отдалялся от дома, Эмилио тоже становился дальше.

Он подумал, чем сейчас может быть занят Эмилио, и впустую попытался найти часы в незнакомом терминале. То, что удалось сохранить ампулу с кокаином и гавайскую рубашку, вызвало прилив абсурдной радости. Эти вещи подтверждали его идентичность, на случай, если он окончательно сойдет с ума.

Чикаго казался красивым лишь с высоты в десять тысяч метров. Во время снижения заплатки из снега и льда, которыми был испещрен ночной пейзаж, выглядели еще более зловещими. Он задавался вопросом, сколько раз обледеневшая взлетная полоса становилась причиной авиакатастрофы? Единственное препятствие, которое может замедлить скольжение огромного самолета, – это крепкое здание, полное людей. Вероятно, поэтому такие здания называют терминалами.

В Майами Круз потратил четыреста баксов на 35-миллиметровый фотоаппарат Minolta вишневого цвета. Теперь он лежал на дне сумки Nike. В больших аэропортах всегда были сувенирные магазины, а также более серьезные заведения, с астрономическими ценами. Упаковка батареек АА в них стоила в четыре или пять раз дороже такой же упаковки в обычном сувенирном. С помощью этого фотоаппарата Круз пронес ампулу с кокаином на борт. Он засунул ее в отделение для фотопленки и, проходя через металлоискатель, отдал фотоаппарат для ручной проверки. Без проблем.

Подумал, что когда-нибудь научится пользоваться фотоаппаратом. Чтобы было чем заняться.

Большинство пассажиров «Восточных авиалиний» испарялись, забрав свой багаж с карусели. Круз почувствовал беспокойство, обычное для авиапассажира: «Что, если служащий в зоне выдачи багажа попросит у него талон на багаж, который он взял с собой на борт?» Такого ни разу не было за почти сто авиаперелетов, но он каждый раз об этом думал. Странно. Круз улыбнулся проходящим мимо сотрудникам службы безопасности аэропорта – точно так же, как сделал в Майами, когда проходил досмотр на металлодетекторе. Кто, я подозрительный?!

Автоматические двери распахнулись, и Круз впервые ощутил воздух Чикаго.

Снег прекратился. Это позволило рейсу, которым летел Круз, прибыть вовремя. Снег, выпавший раньше, бульдозеры собрали в кучи вдоль припаркованных машин. Его цвет градуировался от белого до серого и грязно-черного в самом низу полутораметрового сугроба. В воздухе висел запах моторного масла. Ветер продувал Круза насквозь – сильный, холодный, гремящий тяжелыми раздвижными дверьми. Нерастаявшие снежные хлопья поднимались с сугроба и вихрем кружились в воздухе, словно белые песчинки. Во время полета по внутренней связи сообщили, что с учетом ветра теплоощущение в Чикаго – как при минус двадцати и становилось все холоднее. После первого вдоха Крузу показалось, что он залпом выпил рюмку неразбавленного спирта. Выйдя на улицу, он снова вдохнул воздух. Холод пробрался под толстовку. Волоски в ноздрях смерзлись. Они подтаяли при выдохе, но стали влажными и замерзли еще быстрее при следующем вдохе.

Круз и раньше видел, как его дыхание превращалось в пар. Две струи пара, вырывающиеся из его ноздрей, по густоте напоминали дым паровоза. Все это казалось странным и немного волнующим. Он прислонился к урне и начал изучать глазами автомобили у выхода. Температура урны равнялась температуре поверхности Луны, а прикосновение к ней было сравнимо с погружением голой руки в жидкий кислород.

Круз уже начал чувствовать себя потерянным и несчастным, когда сквозь снежную жижу прорвался безупречный «корвет» 1971 года и припарковался на свободное место у тротуара. Он был покрыт каплями воды, а из его выхлопной трубы шел пар, по цвету и густоте похожий на дыхание Круза.