Шаль

Я только там понял, как сильно я его ненавидел всю жизнь… А он начал говорить, что он все помнит, что он любит меня…

Когда он умер, мне сразу стало легче…

Мама, ты знала, что мой дядя был садистом и педофилом? Хотя в последнее время он больше любил смотреть пассивно, фильмы собирал, по клубам ходил…

Той ночью он предложил мне снова… Я не смог сдержаться, не знаю, что на меня нашло. Я ударил его…

Зоя Павловна как-то странно смотрела на сына и часто-часто дышала, казалось, она сейчас упадет в обморок.

— Не падай, мама, в обморок, не поможет. А чего ты удивляешься, неужели не знала? Не ври, — вдруг тоненько завизжал Арсений, — ты должна была знать…

Раздался выстрел. Арсений опрокинулся вместе со стулом. Он попытался подняться, посмотрел на черненькую дырочку на левой стороне груди, улыбнулся, руки у него подломились, он опрокинулся навзничь, успев произнести:

— Ну вот, все и кончилось…

Глаза его остались открытыми. Он смотрел на мать.

А она с удивлением смотрела на оружие в своей руке, вертела его по-всякому, не понимая, видимо, что же произошло. Раздался еще один выстрел. Зоя Павловна отлетела к стене и стала медленно сползать на пол.

— Как больно… Как больно ему было, — только и сказала она.

В дверном проеме показался Степанков.

— Мила… Зоя Павловна… О, черт!

За ним толпились люди: милиция, охранники, Михаил.

— Стоять всем на месте, — скомандовал Степанков, сбросил пальто и накрыл им Милу, — доктора!

— Доктора… доктора… — пронеслось по прихожей.

— Погодите, погодите, — забормотал Степанков, — одну минуточку…

Он почему-то попытался разжать пальцы Зои Павловны на спусковом крючке, словно это могло повернуть все вспять. И тут раздался третий выстрел. Степанков дернулся, поднял удивленное лицо.

— Вот это да! — изумленно сказал он и упал.

Швейцария, апрель 2009-го

Жив, жив остался наш герой! И его возлюбленная жива. И девочка Лиза. А иначе кому поднимать из руин N-ский комбинат? Кто родит ему сыновей — продолжателей рода Степанковых? И кто-то же должен удивлять мир волшебной музыкой, рожденной из занудных гамм…

Спустя несколько месяцев после описываемых событий, в горах Швейцарии, в частной клинике, где лечат за большие деньги все — от прыща на носу до раковых опухолей, — в приемной знаменитого доктора сидел Степанков. Он похудел, побледнел и все же был на ногах, его ранение оказалось не очень тяжелым. Хуже было у Милы. Ей делали операцию за операцией, по косточкам, по хрящичкам собирали запястья рук. Повреждения оказались серьезными, дело едва не кончилось ампутацией. Но все обошлось. А Лизоньке назавтра обещали снять повязку. Врачи уверены, что зрение у нее будет хорошее. Как ни странно, именно нервное потрясение мобилизовало ресурсы организма, сделало сложную операцию эффективной.

— Вы хотели со мной встретиться, господин Степанков? — доктор стремительно проследовал через приемную в кабинет, кивком головы приглашая Володю за собой. Говорил он на чистейшем русском.

От такой неожиданности Степанков потерял дар речи, запутался в заготовленных заранее немецких и французских словах благодарности. Доктор весело улыбнулся:

— Да русский я, русский. От братков и вымогателей, которые в служебных креслах сидят, сбежал… Излагаю быстро и коротко: жену еще долго собирать будем, но восстановим полностью, даже на пианино играть будет. Дочь почти наверняка будет видеть нормально (кстати, девочка очень похожа на вас), но нужны будут кое-какие процедуры, упражнения… Все. Какие еще вопросы?

— Можно, я Лизу к себе в номер возьму?

— Можно. Это же здесь, только на другом этаже? Хорошо, там и снимем повязку. Прошу прощения, я должен идти к другому пациенту…

— Завтра утром снимут повязку, и ты будешь видеть, как все.

— Без очков?

— Без очков.

— А это что? Знаю, знаю… Это Зохина шаль…

— Нет, это шаль другой твоей бабушки. Это моя мама. Ее уже давно нет. А Зохина шаль тоже здесь. Они совершенно одинаковые. Пощупай.

— Одинаковые…

— Одну я накину тебе на плечи, другую себе. Мы откроем дверь на балкон и будем дышать свежим воздухом.

— А мама где?

— У мамы тоже все в порядке. Завтра последняя операция.

— А где мы теперь будем жить?

— Есть на земле один прекрасный город. Мне теперь он кажется самым прекрасным, хотя раньше я так не считал… Возможно, ты решишь иначе, но в любом случае я хочу, чтобы ты его увидела. Там жил я в детстве. Старые развалившиеся пустые дома снесли, территорию выровняли, на этом участке теперь строят новый дом, даже несколько домов. Знаешь, такой большой, из красного кирпича, с причудливыми решетками, беседками и детской площадкой. А еще там будет настоящий пруд.

— Пруд! — Лиза восторженно захлопала в ладоши. — Я так люблю купаться! Но мама мне редко разрешает…

— Думаю, теперь она будет разрешать тебе многое. Ведь ты выздоровела. Ты будешь ходить в школу, вдобавок наймем тебе учителей.

— И буду играть на пианино? — недовольно пробурчала Лиза.

— Ну, это уж как ты сама решишь. Неволить тебя никто не будет.

— А вы можете сесть рядом и взять меня за руку?

— Конечно. Тебе тепло?

— Мне хорошо, мне тепло… А вам?

— И мне. У нас же одинаковые шали.

— А что за окном?

— Горы. Красивые горы. Ты их завтра увидишь. Хочешь, я тебе спою?

— Как маленькой? Колыбельную? Конечно, хочу. Мне мама когда-то давно пела… И я засыпала, укутавшись в бабушкину шаль.

Спи-тко, Лизонька, Спи-тко, милашенько, Лю-лю! Лю-лю! Спи-тко, робенок дорогой, Ненаглядный, золотой…

— Ишь хитрый… Это для мальчика колыбельная. Мы в музыкальной школе пели… Сами уснете, а я потом майся до утра… Давайте лучше я спою.

— Ну, пой… — согласился он.

— Вот эта песня для девочек:

Сон да дремота По качульку брела, По качульку брела, К дочке в люльку забрела… Лелюшки, люли, Прилетали гули. Стали гули ворковать, У меня дочка — засыпать.

«Господи, когда же и у нас будет так, чтоб можно было жить спокойно, работать… Когда мы научимся быть счастливыми?»

Спи-ко, дочка моя, Прикачаю я тебя. Байки-качи, Под подушку — калачи, В ручках — прянички, В ножках — яблочки…

«Надо начинать все со своего дома. Сейчас его строят в N-ске. Не дом, целый поселок. Не домик окнами в сад, а много домиков окнами в сад…»

Уставшая от впечатлений и новостей Лиза уже давно тихонько посапывала во сне, а Степанков все сидел у ее кровати и смотрел вдаль.

Его мысли были полны и светлой печали, и тихой умиротворенной радости. Как же так вышло, что судьбы таких разных людей связались в запутанный узел?

В дверь тихо постучали. Вошла горничная с запиской в руке. Увидела девочку в кровати, а мужчину в кресле, посмотрела на открытую балконную дверь, осуждающе покачала головой. Положила записку на журнальный столик. Прошла на цыпочках, прикрыла дверь. Поправила шали на спящих. Пальцы ощутили необыкновенную мягкость козьего пуха, который и в самые лютые морозы умеет хранить тепло. «Да, у нас такого нет», — подумала она по-немецки… Или по-французски… Кто знает. У них там, в Швейцарии, четыре государственных языка. Но общий язык они всегда находят. В России — один государственный язык, а мира и покоя себе никак не обрящем.