Шаляпин

Так вот откуда пришел Шаляпин, этот богатырь русской сцены. Крестьянский сын, не получивший никакого образования, он, как тот славный архангельский помор, “по своей и Божьей воле стал разумен и велик”. Выйдя из полной безвестности, не имея никаких корней в прошлом, которые объяснили бы тайну заложенной в нем творческой силы, подвергаясь бесчисленным ударам судьбы, испытав все невзгоды голодного и холодного существования, все претерпев, все выстрадав и оставшись среди житейских бурь невредимым и крепким, точно вековой дуб, над которым бессильна слепая ярость расходившихся стихий, вышел он на прямую дорогу, на широкий простор и принес людям дар красоты небывалой, дар могучего пения, соединенный с даром трагедии. Две музы, Эвтерпа и Мельпомена, посвятили его на великое служение искусству.

СЕЗОН В МАРИИНСКОМ ТЕАТРЕ

Успех Шаляпина в Панаевском театре не остался бесплодным.

В это время, когда каждый новый выход Шаляпина привлекал к нему все большие симпатии публики, произошло событие, решившее дальнейшую судьбу молодого артиста. На 4 января 1895 года был назначен большой вечер у тогдашнего государственного контролера Тертия Ивановича Филиппова. Филиппов был серьезным любителем музыки и память о нем до сих пор сохраняется в широких музыкальных кругах Петербурга. Выступать на его вечерах считалось большою честью. К нему-то, стараниями друзей, и был привезен Шаляпин, чтобы принять участие в вокальном концерте наряду с признанными знаменитостями. На вечере присутствовала, среди гостей, сестра Глинки, покойная Людмила Ивановна Шестакова. Она обыкновенно слушала концерте, сидя в кресле, помещавшемся у дверей, ведущих из гостиной в залу. Шаляпин спел арию Сусанина из “Жизни за Царя”, и его исполнение так понравилось Л. И. Шестаковой, что она, осыпав молодого

певца самыми лестными похвалами, выразила желание перейти из гостиной в залу, чтобы лучше слышать его пение.

Общее впечатление, произведенное молодым артистом на присутствующих и на самого Т. И. Филиппова, было настолько подкупающее, что последний тотчас же принялся хлопотать, чтобы Шаляпина пригласили на Императорскую сцену. И действительно, молодой артист вскоре после этого вечера пел на закрытом дебюте в Мариинском театре в присутствии особо приглашенных лиц, и результат этой предварительной пробы был настолько благоприятен, что уже 1 февраля с ним был подписан контракт и ему было предложено выступить весною в нескольких открытых дебютных спектаклях. Как раз в этот достопамятный день поступления на Мариинскую сцену Шаляпину исполнился 21 год. Естественно, мысль о том, что онучастник лучшей оперной труппы в России, должна была кружить ему голову. Мог ли он мечтать об этом каких ни-будь шесть лет назад, когда, неведомый статист, с кинжалом в руке полз в “Демоне” по сцене казанского театра! Какая перемена! Как странно играет судьба!

Шаляпин выступал весною 1895 года на сцене Мариинского театра в четырех спектаклях.

5 апреля-в партии Мефистофеля в опере “Фауст”. 17 апреля-в партии Руслана в опере “Руслан и Людмила”. 19 апреля-в партии лейтенанта Цуниги в опере “Кармен”. 28 апреля-в той же партии.

Не лишним будет упомянуть здесь о тех артистах, которые дебютировали вместе с Шаляпиным.

5 апреля - Ершов в партии Фауста и Носилова в партии Зибеля. 17 апреля-Бзуль в партии Гориславы и Томкевич в партии Людмилы 19 апреля-Морской в партии Дон-Хозе и Феодоско в партии Микаелы.

28 апреля-Морской вторично в партии Дон-Хозе. За исключением г-жи Феодоско, все были приняты на службу. В настоящее время, кроме Шаляпина, из дебютантов 1895 года остается на Мариинской сцене только Ершов, завоевавший себе в ряду русских певцов-художников одно из первых мест.

Казалось, что можно было еще желать для благополучия юного певца? В 21 год он мог написать на своей визитной карточке: “Федор Иванович Шаляпин, артист Императорской русской оперы”. Но на самом деле до благополучия было далеко. Что такое 21 год? Это возраст еще довольно мальчишеский. Человек в эту пору еще сам не знает хорошенько, ни чего ему хочется, ни чему себя посвятить. Молодому художнику в эти годы необходим руководитель. Без руководительства, без широкой моральной поддержки даже и очень талантливому художнику не справиться, не выбиться на широкую дорогу. Он должен быть поставлен в условия, которые постоянно будили бы в нем стремлен к серьезной эстетической работе. Мариинский театр, когда туда поступал Шаляпин, таких условий дать не мог. Там все держалось на рутине. Шаляпину было предложено вступить на казенную сцену. В нем видели артиста, уже способного, несмотря на свои молодые годы, составить украшение даже Императорского театра. Вряд ли гнались за ним, как за лишним басом, потому что в голосах этой категории Мариинская сцена нужды не испытывала. Еще был жив бесподобный художник Ф. И. Стравинский, находились в расцвете сил ныне покойный Корякин, благополучно здравствующий Серебряков и покинувший службу Майборода. Пяти первых басов даже много для одной труппы, хотя бы казенной. Следовательно, взяв к себе Шаляпина и видя в нем нечто особенное по качествам голоса и по силе сценического дарования, нужно было давать ему ход и всячески стремиться к тому, чтобы дарование и голос развивались. Ведь наличность того и другого была ясна для всякого непредубежденного взгляда. А талант может развиваться только при такой работе, достоинство которой отвечает достоинству таланта. Субъект и объект в данном случае должны быть равны. Но на Мариинской сцене об этом не заботились. Среди тех, кто призван был ею ведать, не нашлось никого, кто бережно отнесся бы к таланту Шаляпина, кто взял бы на себя задачу, быть может, на первый взгляд и неблагодарную, воспитать его, разбудить от сонной дремы, в которую он все больше и больше погружался, очистить и охранить от вредных влияний и направить по надлежащему пути. Если Шаляпин нужен был для серьезной работы, то ее следовало ему дать. Но этого сделать не могли, так как пришлось бы первым делом нарушить установившийся ход вещей, а это казалось немыслимым. Ведь это только теперь Дело дошло до того, что в Императорских театрах не боятся даже самых рискованных опытов, в виде ли приглашения в режиссеры заведомого новатора, сторонника самых смелых сценических теорий, в виде ли поручения писать декорации художнику, никогда подобным делом не занимавшемуся.

Но в Те годы, при И. А. Всеволожском, в Императорских театрах стояла тишь да гладь, Божья благодать. Существовал известный, раз навсегда заведенный, порядок, от которого нельзя было отступать, дабы не нарушить общего спокойствия. В силу этого порядка, при постановке новой или возобновленной оперы, все роли непременно распределялись между наиболее заслуженными артистами, для того, чтобы не возникало обид. А так как опер в репертуаре было мало, то молодежи, естественно, приходилось сидеть без дела и годами изнывать в ожидании, когда же, наконец, до них дойдет очередь, или удовлетворяться всем, что бы ни поручили играть, хотя бы роль была короче воробьиного носа и ради нее не стоило ломать жизнь, поступать в консерваторию, тянуть утомительную лямку сложной подготовки к артистической карьере. Между тем, кому же неизвестна банальная истина, что голос и сценический талант не в состоянии развиваться сколько ни будь удовлетворительно без надлежащей практики, каковою является только сценическая работа в самых широких размерах.

Шаляпин на первых же порах своей деятельности в Мариинском театре подпал под действие существовавших в нем условий. Нетрудно представить себе, что получилось. С одной стороны-юноша-певец, полный жизненных сил, горячего желания работать и работать, человек, в котором просыпалась могучая творческая энергия, искавшая выхода, с другойсинклит заправил Мариинского театра, утративших всякий живой дух и превратившихся в сухих чиновников. Здесь буйная молодость, властно требующая прав на признание, там-уравновешенная старость, которая взирает на все спокойно и холодно: “Не брыкайтесь, молодой человек! “. Но молодой человек мог бы с полным правом ответить:

“Перед лицом искусства не должно быть ни молодых, ни старых. Все равны. Дайте и мне место на вашем пиру. Ведь я его заслужил?”-“Да, заслужили”, -отвечали ему и давали петь судью в “Вентере” или князя Верейского в “Дубровском”. Бог дал человеку исключительной красоты голос, волшебный инструмент, лучше которого не сделать никакими искусными руками, чар которого нет слаще на земле; Бог послал нам певца, чтобы он, слагая вдохновенные песни, давал нам усладу в дни печали, чтобы он своим голосом усмирял бурю, клокочущую в нашей душе, и мы, внимая завораживающим звукам, отдавались светлому забвению… а певцу поручают исполнять крошечную роль Панаса в опере Римского-Корсакова “Ночь перед Рождеством”, роль, быть может, и важную для стройности ансамбля, но совершенно неподходящую для того, чтобы выдающейся певец испытывал на ней свой талант. Когда же является желание удовлетворить артиста, ему великодушно предоставляют возможность спеть целых шесть раз в сезон… лейтенанта Цунигу в “Кармен”, партию, в которой и голоса-то не надо и для приличного исполнения которой даже на образцовой сцене совершенно достаточно второго баса, не лишенного комической жилки. Я отнюдь не хочу сказать, что следует пренебрегать маленькими партиями, но, во-первых, второстепенные роли в опере, за самыми малыми исключениями, не дают достаточно материала для упражнения таланта, а вовторых, бывают и очень небольшие партии, да выигрышные, потому что он так написаны композиторами, что и первые артисты труппы ими не побрезгают. Пример: старец еврей в “Самсоне и Далиле” или варяжский гость в “Садке”. Обе эти партии Шаляпин исполнял впоследствии, когда служил в опере Мамонтова.

Правда, в ту пору пребывания на Мариинской сцене у него была одна партия, на которую могли бы сослаться, как на доказательство, что не совсем же его затирали, давали петь даже то, чего никто не пел. Это- граф Робинзон в опере Доменико Чимароза “Тайный брак”. В ней Шаляпин успеха не имел, да и не мог иметь по той же причине, по какой не имела успеха и вся опера, которая после пяти представлений была снята с репертуара. “Тайный брак” (“Il Matrimonio segreto”)-произведение очень тонкого стиля; в нем, точно в зеркале, отразился изящный, жеманный конец XVIII века. Своей ясной простотой и граней Чимароза в “Тайном браке”, лучшем своем произведении, напоминает Моцарта, и эту оперу, как и благоуханные создания Моцарта, нельзя ставить a grand spectacle.

Между тем, в Мариинском театре в ту пору этого решительно не понимали, да и не только тогда, а и значительно позже, когда, в сезон 1897-98 гг., вдруг возобновили “Дон-Жуана”, обставив, его совершенно так же, как каких ни будь “Гугенотов”, с тем же казенным блеском и пышностью, нимало не помышляя о стиле. Если так поступали заправилы театра, откуда же, спрашивается, было Шаляпину, молодому, неопытному певцу, набраться понятий о том, что такое стиль Чимарозы. Разбираться в таких тонкостях ему было не под силу: молодой певец, не получивший никакого образования и вынужденный собственными силами расширять свой умственный кругозор, был совершенно одинок; около него не было никого, кто мог бы помочь его художественному развитию.

Партия графа Робинзона, в смысле вокальном, хорошая партия и, вероятно, в чисто звуковом отношении она выходила у Шаляпина вполне прилично; но этого мало как для Чимарозы, так и для Мариинского театра, где требовалось исполнение виртуозное и публика которого была избалована целой плеядой талантливейших артистов. Вот почему именно на этой сцене надлежит особенно бережно обращаться с молодыми талантами, чтобы не ставить их в условия, неблагоприятные для успешного развития. Между тем, именно на Мариинской сцене это правило не соблюдается. Естественно, что, очутившись в подобных условиях, Шаляпин почувствовал себя скверно. Не раз, вероятно, в душе у него шевелился горький вопрос: “Заманили, помазали по губам, ну, а дальше что же?” Для всякого другого человека, воспитавшегося в культурных условиях, умеющего владеть собою и выбирать себе дорогу, описанная обстановка не имела бы решающего значения. “Ну, не теперь, так после, подождем”, сказал бы он себе. Не таков был Шаляпин. Он чувствовал себя носителем стихийной силы, но эта сила не находила себе приложения.