Шардик

Кельдерек изумленно взглянул на барона. Потом, без тени презрения к этому седому покалеченному воину, но с новым, незнакомым ощущением неподвластности его воле, он сказал:

— Господин, владыка Шардик при смерти.

Быстро наклонив голову и дотронувшись ладонью до лба, охотник повернулся и стал спускаться вниз по крутому откосу.

Тугинда со спутницей уже достигли дна ложбины и проворно шагали вперед с той же спокойной решительностью, с какой позапрошлой ночью две жрицы с фонарем прошли по тлеющим углям костра. Кельдерек, посчитавший за лучшее не бежать, чтоб не разбудить шумом медведя, нагнал женщин, только когда они остановились у ближнего края озерца. Трава под ногами была сырая, — видимо, почва здесь увлажнялась и озерцо наполнялось водой из того же подземного источника, что питал ручей на открытом склоне за ложбиной.

С другой стороны озерцо — глубиной по колено и чуть шире, чем способен преодолеть прыжком мужчина, — окаймляли алые трубчатые цветы, полускрытые под ворохами лапчатых ворсистых листьев. В воздухе стояло жужжание мух и разносился тошнотворный запах гнили и разложения. Медведь не пошелохнулся, и они слышали его затрудненное дыхание — тяжелые булькающие хрипы. Нос у него был сухой, шерсть — встопорщенная и тусклая. Под одним приоткрытым веком виднелся налитой кровью белок. Вблизи размеры зверя казались поистине чудовищными. Могучее плечо поднималось над Кельдереком подобием стены, резко очерченной на фоне неба. Пока он стоял в растерянности, медведь, не открывая глаз, на миг приподнял голову и опять бессильно уронил на землю. Так и человек в тяжкой болезни сначала ворочается и мечется в поисках облегчения, но потом, поняв, что от этого становится только хуже, затихает и лежит недвижно.

Не думая об опасности, Кельдерек с плеском вошел в озерцо, торопливо сдернул повязку со своего раненого плеча, намочил ее в воде и принялся увлажнять запекшиеся губы и язык медведя. Громадные челюсти конвульсивно задвигались. Увидев, что зверь пытается жевать ткань, охотник снова хорошенько намочил повязку и выжал из нее воду в приоткрытую пасть.

Тугинда склонялась над боком медведя с зеленым листом папоротника в руке, обследуя одну из ран, уже очищенную от мух. Покончив с этим делом, она принялась внимательно осматривать все туловище, раздвигая мех пальцами или черенком папоротникового листа. Судя по всему, она вытаскивала из шерсти мушиные яйца и опарышей, но в лице ее не проскальзывало ни тени отвращения — оно хранило точно такое же заботливое, сосредоточенное выражение, с каким женщина недавно перевязывала плечо Кельдереку.

Наконец тугинда выпрямилась и знаком подозвала охотника, стоявшего по колено в озерце. Кельдерек стал взбираться по крутому откосу; полые стебли трепсиса с тихим треском лопались у него под ногами. Ища, за что бы уцепиться, он случайно схватился за кривые когти передней лапы, каждый длиной с его кисть и толщиной с его палец, и тотчас отдернул руку. Забравшись наверх, он встал рядом с Шельдрой и окинул взглядом исполинского зверя.

Брюхо и бока медведя были покрыты длинными подпалинами, черными или грязно-серыми, какие оставил бы факел или раскаленный железный прут. В нескольких местах мех в четыре пальца длиной сгорел полностью, и голая кожа под ним, сморщенная и изборожденная глубокими складками, растрескалась и кровоточила. Там и сям в шерсти висели гроздья мушиных яиц или личинок, не замеченные тугиндой. Из уже загнивших ран сочилась зеленая блестящая жидкость, от которой мех слипался и, высыхая, торчал жесткими остриями. Примятая масса пожухлых желтоватых стеблей свидетельствовала, что беспомощное животное мочилось прямо под себя. Наверняка задница у него вся в дерьме и опарышах, подумал Кельдерек, но он не чувствовал отвращения — только жалость и готовность сделать все от него зависящее, чтобы помочь Шардику.

— Придется изрядно потрудиться, чтобы его спасти, — произнесла тугинда. — Нельзя терять ни минуты. Но сначала мы вернемся, поговорим с бароном, и я объясню жрице, что нам потребуется.

Когда они уже выбирались из ложбины, она сказала Кельдереку:

— Мужайся, искусный охотник. Благодаря своему мастерству ты нашел Шардика, и бог поможет нам уберечь его от смерти, не бойся.

— Да дело вовсе не в моем мастерстве, сайет… — начал Кельдерек, но тугинда знаком велела ему молчать и, повернув голову в другую сторону, тихо заговорила с Шельдрой:

— …Понадобятся и тессик, и тельтокарна, — расслышал охотник, а чуть погодя до него донеслось: — Если он придет в чувство, попробуем Песнопение.

Бель-ка-Тразет стоял на прежнем месте. Мелатиса, бледная как луна, уже поднялась с колен и неподвижно стояла поодаль, уперев взгляд в землю.

— У него много ран, — сказала тугинда. — Некоторые из них гниют и заражают кровь. Должно быть, он приплыл по реке, спасаясь от пожара. Впрочем, это я поняла сразу, как только услышала рассказ Кельдерека.

Бель-ка-Тразет помолчал, словно мысленно советуясь сам с собой. Потом, явно приняв какое-то решение, поднял взгляд и заговорил:

— Сайет, давайте постараемся понять друг друга. Вы — тугинда, а я — верховный барон Ортельги, пока кто-нибудь не убьет меня. Люди повинуются нам, поскольку верят, что мы с вами в силах обеспечить им безопасность, каждый своими средствами. Старые сказки, старые мечты — с их помощью людьми можно повелевать и властвовать, покуда они верят в них и в тех, кто извлекает из них силу и тайное знание. Ваши женщины ходят по огню, стирают у мужчин из памяти собственные имена, втыкают ножи себе в руки без всякого вреда для себя. Это все замечательно, ибо народ трепещет и повинуется. Но какой нам прок от истории с медведем? Какую пользу вы предполагаете извлечь из нее?

— Не знаю, — ответила тугинда, — и сейчас не время обсуждать такие вопросы. Мы должны действовать быстро во что бы то ни стало.

— И все же выслушайте меня, сайет, потому что вам понадобится моя помощь, а я на основе долгого жизненного опыта научился предвидеть последствия тех или иных поступков. Мы нашли огромного медведя — возможно, самого большого из всех когда-либо живших на свете. Должен признаться, я бы нипочем не поверил, что медведь может быть таких размеров, когда бы не увидел своими глазами. Но если вы исцелите зверя — что дальше? Если вы останетесь рядом с ним, он убьет вас и ваших женщин и будет наводить ужас на всю Ортельгу, пока нашим охотникам не придется устроить на него облаву и уничтожить, рискуя собственной жизнью. Даже если предположить, что медведь вас не убьет, в лучшем случае он покинет остров, и тогда вы, потерпев неудачу в попытке использовать его для своих целей, утратите влияние на умы. Поверьте мне, сайет, вы ничего не приобретете, только потеряете. Как память прошлого и легенда, Шардик обладает великой силой, и сила эта принадлежит нам, но из попытки убедить людей, что он вернулся, не выйдет ничего хорошего. Послушайтесь моего совета: возвращайтесь на свой остров, сейчас же.

Тугинда терпеливо выслушала барона, а когда он умолк, знаком подозвала жрицу и распорядилась:

— Живо отправляйся обратно на стоянку, Мелатиса, и вели девушкам доставить сюда все необходимое. Будет лучше, если они пройдут на челнах вдоль берега и высадятся вон там. — Она указала поверх ложбины на берег под длинным косогором.

Без единого слова жрица повернулась и быстро зашагала прочь.

— А ты, Кельдерек, — обратилась тугинда к охотнику, — скажи мне: станет ли владыка Шардик есть в таком состоянии?

— Нет, сайет. Но он будет пить воду, а возможно, и кровь — или даже поест тщательно пережеванной пищи, какой иногда кормят младенцев.

— Хорошо, если бы так. Я знаю одну лекарственную траву, которая поможет Шардику, но она при смешивании с водой теряет целебные свойства.

— Я пойду подстрелю какую-нибудь дичь, сайет. Эх, мне бы сюда мой лук…

— Его забрали у тебя в Верхнем храме?

— Нет, сайет. — И охотник пояснил, в чем дело.

— Будет тебе твой лук. Мне в любом случае потребуется послать кого-нибудь в Ортельгу с несколькими поручениями. А сейчас ступай и сделай все, что в твоих силах.

Охотник повернулся прочь, почти ожидая услышать сердитый оклик Бель-ка-Тразета. Но барон хранил молчание, и Кельдерек зашагал в обход ложбины к ручью, где наконец напился вволю перед тем, как тронуться дальше.

Охота затянулась на несколько часов — отчасти потому, что Кельдерек, памятуя о встрече с леопардом, двигался по лесу очень осторожно, но главным образом потому, что беспокойные звери и птицы держали ухо востро, а сам он сильно волновался и нервничал. Да и лук подводил: не раз и не два охотник промахнулся с близкого расстояния. Он вернулся только под вечер, с четырьмя утками и пакараной — добычей ничтожной по обычным меркам, но давшейся ох как нелегко.