Шарф Айседоры

– Ты проверил паспорт у этой бизнесменши? – уточнила Елена Петровна, все еще не веря, что оказалась не права.

– Естественно! – раздраженно сказал Веня. – Документы посмотрел. Говорю же, все в порядке.

– Ты говоришь, она после операции? Значит, лицо в повязках? Минасяна могли оформить по чужим документам. Ты уверен, что в палате лежит именно женщина?

– Ну, знаете, Елена Петровна. Я же не мог, извиняюсь, под одеяло к ней залезть и проверить, есть ли у нее… В смысле, нет ли у нее… Короче, в паспорте написано – Копылова Ксения Витальевна. И Шахов этот ее охраняет, как лев. Видно, у доктора с этой дамочкой какие-то шуры-муры. Мы в палату к ней с трудом прорвались, он грудью проход загородил и пускать нас не желал. Ну все, Елена Петровна, меня невесты ждут.

– Как, ты говоришь, ее фамилия? – заорала Елена Петровна в трубку, но Трофимов уже отсоединился. Елена Петровна озадаченно посмотрела на трубку. Что за дьявольщина? Бизнесменшу Ксению Копылову она видела вчера вечером в этом отеле собственными глазами и сегодня в окно лыжного спуска. Как она могла оказаться одновременно в клинике пластической хирургии доктора Шахова и в австрийских Альпах? Разве что у Шахова в клинике другая какая-то Ксения Копылова? Фамилия довольно распространенная. Но именно эту, которая приехала в отель, Елена Петровна видела на снимке в кабинете у Шахова. Что-то тут не чисто! Елена Петровна обернулась. Варламов наконец-то проснулся, смотрел на нее, не мигая и без улыбки.

– Новый год скоро. Я ужин в номер заказала. Тиролен шпеккнёдель стынет. Пойдем.

* * *

– Достали, – простонал Левон, услышав стук в дверь, и решил не открывать. В любом случае подняться с дивана он был не в состоянии.

Сегодня, по совету Варламова, он прокатился на лыжах. Какой же это был кайф! Ветер в лицо и скорость. Настоящий драйв! Красотища. Когда он приехал из Еревана, то даже стоять на лыжах не мог, робкие попытки овладеть этим видом спорта в универе закончились нервным срывом у физрука и далеким посылом в секцию горных лыж и сноуборда на Воробьевых горах. Три года тренировок сослужили ему хорошую службу. Вообще-то, когда Левон на площадку пришел, то для начала хотел опробовать синюю трассу, давно не катался, но засек Панкратова, который вышел на охоту с фотоаппаратом, попозировал немного, как велел Варламов, а потом решил оторваться от преследования и направился к красной трассе. Оторваться удалось легко, он гонял от одного склона к другому несколько часов, отогревался глинтвейном в горных ресторанчиках, наслаждался солнцем и чувствовал себя свободным. То, что много пить – вредно, он понял на крутом куске склона: из-за тени не заметил снежный намет, а потом был красивый полет через голову. Как он шею себе не свернул, просто удивительно, болело только колено. Шея, впрочем, тоже болела, и голова поворачивалась с трудом. Из сугроба его любезно вытащил немец, крепкий мужичок с мясистым лицом и телосложением Шварценеггера, которого он на ходу задел и сбил с ног. Лева уже приготовился получить по сопатке, но вместо этого получил комплимент и свои лыжи с палками, которые немец любезно собрал. Оказалось, женщиной быть не всегда плохо. Во всяком случае, это его спасло от перелома носа и фингала под глазом, немец несомненно бы ему навешал, будь Левон мужчиной.

– Если я заболею, то к врачам обращаться не стану, – пропел Лева, держа салфетку со льдом на колене. Да, к врачам обращаться ему никак нельзя, коленки у него совсем не женские, сразу просекут, что он не дама. Ничего, до свадьбы заживет, как любила повторять мама, целуя его в место ушиба. Левон вздохнул. Будет ли теперь у него когда-нибудь свадьба? Вряд ли. Когда он из зоны выйдет, старый, больной и вшивый, не до женитьбы ему будет.

В дверь постучали. Лева вздрогнул от неожиданности, резко повернул голову – внутри шеи что-то хрустнуло, и она болеть перестала: видно, встал на место смещенный шейный позвонок.

– Достали, – выругался он и, прихрамывая, поковылял к двери. На пороге стоял Клаус, во фраке с бабочкой, букетом цветов и широкой улыбкой.

– Я болею! – рявкнул Лева, покашлял Кислеру в физиономию. Тот намек не понял, стоял с глупой рожей и протягивал ему цветы. – Ладно, мерси боку, – Минасян вырвал из рук хозяина отеля букет, швырнул его на диван и попытался закрыть дверь, но не успел, коротышка схватил Левона за руку и принялся неистово ее целовать, шепча что-то на своем языке.

Немецкий Минасян учил в школе, помнил его смутно, но разобрал из страстной речи Кислера, что он влюбился в Левона с первого взгляда, а сегодня был окончательно покорен, когда увидел его скоростной спуск со склона. Кислер, естественно, имел в виду не Левона, а женщину, которую Минасян изображал, но кровь по венам побежала быстрее и прилила к голове. Сволочь Варламов, не предупредил, как себя вести в таких экстремальных случаях, а этот случай был не первый, а уже второй! Сдерживая рвотный рефлекс, Левон решил чуть-чуть потерпеть – из уважения, все-таки владелец отеля, но когда усатые губы Кислера стали подниматься выше и дошли практически до сгиба локтя, Левушка потерял контроль, вырвал свою руку, вышвырнул Кислера из номера, следом за ним отправил букет и захлопнул дверь. Все просто охамели! Лезут и лезут. Он – приличная девушка!

Через полчаса Кислер явился вновь, рассыпаясь в извинениях и раскланиваясь, как китайский болванчик, точнее, болван. Лева уже собирался настучать Клаусу по голове кулаком, но мужик так жалостливо на него смотрел, что сердце Минасяна дрогнуло. Почувствовав слабину, Клаус оживился и начал упрашивать отправиться с ним на новогодний ужин. Отвязаться от хозяина отеля было невозможно. Пообещав, что спустится в ресторан через полчаса, Левон захлопнул дверь и распахнул шкаф.

К счастью, вечернее платье у него было только одно, и ломать голову с выбором туалета не пришлось. Напялив на себя кусок блестящей парчи с пышным бантом на заднице, колготы, которые удалось натянуть только с третьей попытки, Лева сунул ноги в серебряные туфли сорок второго размера, накрасил поярче губы и глаза, припудрился, намотал на шею шелковый шарфик и трагично вздохнул. Выглядел он как дешевая шлюха. Лева скривил ноги и вышел за дверь.

В ресторане веселье было в самом разгаре. Пол превратился в разноцветный ковер из конфетти, на столах и стульях змейками висели разноцветные ленточки, звучал Венский вальс, мигали новогодние гирлянды. Народ в нарядных туалетах активно квасил глинтвейн и шампанское и фланировал к праздничному шведскому столу, чтобы побаловать себя запеченными молочными поросятами с зеленым горошком и хреном и другими вкусностями. Столы ломились от еды, глаза разбегались от изобилия. Варламова с подружкой, к счастью, в ресторане не оказалось. Счастливый Кислер усадил его за столик и, извинившись, удалился, развлекать других гостей, периодически бросая на Леву страстные взгляды.

Левон накидал в тарелку еды, налил глинтвейн, уселся обратно и принялся хмуро ковыряться в тарелке. Аппетита не было, ныло колено, тянуло в сон, толпа пьяных австрияков и немцев раздражала, бесила музыка, да и Новый год не предвещал ничего хорошего.

За его столик присел Панкратов с бокалом шампанского.

– Скучаем, солнышко? – ехидно поинтересовался он.

– Здесь занято, – буркнул Лева, с трудом удерживаясь, чтобы не всадить Филиппку вилку в глаз.

– Разве? – сделал удивленные глаза Панкратов. – А мне показалось, что ты совсем одна и тоскуешь.

– Этот вечер я собираюсь провести с господином Кислером. Скоро он вернется.

– Так я тебя пока развлеку, пока Клаус не пришел, – усмехнулся Филипп.

– Предпочитаю одиночество, – прорычал Лева и подумал: ну почему мужики такие тупые! Понимают, только когда им по яйцам ногой дашь, и то не всегда.

– Придется тебе мое общество потерпеть, – неожиданно серьезно сказал Панкратов и, склонив голову набок, добавил задумчиво: – Удивительно, ты и правда на Копылову очень похожа, даже вблизи не отличишь. Ну просто одно лицо! А как здорово ты разыграла сцену знакомства с Варламовым у стойки регистрации: «Ваша картина висит у меня не стене», – хохотнул Филипп. – Ты прекрасная актриса, солнышко.

– Филипушка, радость моя ненаглядная, ты с горы сегодня не падал, случайно? – рассмеялся Левон, получилось натужно: не готов он был к такому быстрому разоблачению. Чем, интересно, он выдал себя? Свет в ресторане приглушенный. Панкратов его видел днем, и прокатило. Может, Копылова свинину не ест, подумал Лева и, изобразив на лице отвращение, отодвинул тарелку.

– С горы падала ты, радость моя, – невзначай заметил Панкратов. – Что, хавка не понравилась? А я просто в восторге от местной кухни.

– Давно не каталась, потеряла форму, – кокетливо сказал Левон, краем глаза он заметил Клауса. Даже в полумраке зала было видно, что он стал малинового цвета от злости и ревности. Если бы не гость, отвлекший хозяина желанием выпить с ним на брудершафт, Филиппку однозначно не поздоровилось бы. – Давай, Филипушка, выпьем. За счастье в Новом году и за отличную спортивную форму, – поднял свой бокал Левон, широко улыбнулся, состроил Панкратову глазки и потрепал его по щеке. Лицо Клауса вновь поменяло цвет, он рыпнулся в их сторону, но его перехватила толпа подвыпивших гостей и усадила за свой столик. Какая жалость, подумал Лева, чокнулся с журналистом и выпил залпом стакан глинтвейна. В носу защекотало от запаха гвоздики и мускатного ореха, внутри разлилось приятное кисловато-сладкое тепло, стало весело. Да, он не имел права веселиться, потому что он – убийца. Но, в конце концов, сегодня Новый год!