Шедевр

Линкольн осторожно положил вилку и нож и наклонился вперед.

— А что ты рассчитываешь таким образом узнать? — спросил он, сверля меня зелеными глазами.

Я задумалась.

— В первую очередь, — наконец ответила я, — продав себя, я узнаю свою истинную цену; а после того как у меня на неделю появится владелец, я на собственном опыте пойму, каково это — быть дорогим произведением искусства.

Линкольн протестующе взмахнул рукой.

— Но у произведений искусства нет чувств, Эстер.

— Речь идет о представлении, — доверительно сообщила я. — Женщины, которые смотрят на нас из рам, способны чувствовать.

Он сложил руки у подбородка и с притворной мольбой посмотрел на меня:

— А, теперь мне ясно. Ну да: все женщины заодно.

— Я хочу добраться до истины, скрытой под раскрашенной поверхностью, — призналась я. — Все картины имеют свою ценность. Каждая — в качестве произведения искусства — символизирует обладание, и в качестве женщины тоже, хотя и представляет, в зависимости от владельца, разные аспекты ценности.

Лицо Линкольна просияло.

— Я могу напечатать эти слова?

Мы привыкли дружески обсуждать такие вопросы. Я всегда обращалась к нему, когда возникали какие-нибудь проблемы. Сейчас он учел упрек, сделанный ему в начале беседы, с нехарактерным для него смирением, и спрашивал, чем может помочь. Я видела, что момент для изложения моей просьбы настал.

— Ты можешь поддержать меня на первых порах. Судьба этого проекта зависит от реакции прессы. Нам нужна широкая огласка, чтобы привлечь состоятельного покупателя.

— Нет проблем, — ответил Линкольн, пожирая меня глазами. — Во время аукциона все будут бороться за эксклюзивную информацию о тебе.

Эйдан был бы мной очень доволен, подумала я. Но, как всегда, существовали еще какие-то договоренности. Линкольн признался, что уже звонил нашему общему знакомому с четвертого канала. Они собирались снять обо мне документальный фильм — начиная с подготовки и заканчивая самим аукционом. Во главе проекта стоял, разумеется, сам Линкольн. С каждой минутой его тон становился все более деловым. Он в свою очередь тоже нашел подходящий момент, чтобы о чем-то попросить меня. Линкольн понимал, что мне нужна его поддержка, но также знал, что я не говорю в интервью о личной жизни.

— Тебе известно, что я не рассказываю о детстве и семье, — спокойно ответила я, когда его вопросы относительно продажи были исчерпаны.

— Конечно, — сказал он, стараясь продемонстрировать удвоенную серьезность. — Но как насчет твоей творческой биографии?

Мы заканчивали обед. Я зажгла сигарету, затянулась и стряхнула пепел на кровавые подтеки, оставшиеся на тарелке после филе.

— Дай мне два дня, чтобы это обдумать, — ответила я.

По дороге домой я позвонила Эйдану и поделилась новостями.

— Молодец, — сказал он равнодушным голосом. Эйдан понимал, как полезно иметь Линкольна своим союзником, но его раздражало, что я сотрудничаю с «Кларионом». Он расценивал это как шаг назад в глазах прессы и не доверял причинам, побудившим меня обратиться в это издание. Эйдан видел меня насквозь. Он чувствовал, что я что-то скрываю от него, но был слишком горд, чтобы потребовать объяснений. Наш разговор продолжался недолго, но, перед тем как повесить трубку, Эйдан сообщил, что в галерею звонила моя мама. Если я соглашусь на предложение Линкольна снять документальный фильм, он обязательно втянет ее в свое шоу. Он знал Эву с тех пор, как мы с ним подружились, и понимал, что она не упустит случая поучаствовать в фильме, особенно если ее покажет четвертый канал.

СМИ всегда проявляли нездоровый интерес к моему «нетрадиционному воспитанию», а Эва бывает по-настоящему счастлива лишь когда излагает свои феминистические принципы — и критикует мое истолкование этих принципов в сторону бесконечного зарабатывания денег. В последние годы она перестала активно заниматься своей карьерой и теперь живо интересовалась всем, что делаю я. Ее внимание казалось мне беззастенчивым вторжением в мое личное пространство. У Эвы всегда находились какие-нибудь контраргументы. Мы играли друг с другом в кошки-мышки, по крайней мере, так продолжалось определенное время. Я не знала, как мы поладим с ней сейчас, но прекрасно понимала, что необходимо связаться с ней до того, как это сделает Линкольн: я не верила, что он будет спрашивать у меня на это разрешения. Моя жизнь напоминает длинную череду кризисных ситуаций и бесконечное их преодоление. Итак, оказавшись дома, я сразу позвонила Эве.

Как только я услышала ее голос, то поняла, что сделала ошибку.

— Эстер, что ты задумала на этот раз?

— Откуда ты об этом знаешь? Рассказ о проекте появится в газетах только завтра утром.

— Звонил душка Линкольн, — в голосе Эвы прозвучало самодовольство. — Он просил совета по поводу документального фильма.

Он, должно быть, говорил с ней до нашей встречи за обедом. Я пришла в ярость:

— Не трать силы напрасно, Эва! Я не буду в этом участвовать.

— Успокойся, дорогая. Я же не сказала, что согласилась. Я просто поинтересовалась, о чем этот фильм.

Я сосчитала до трех и спокойно ответила:

— Не волнуйся. Я думаю, журналисты и так будут ходить за нами по пятам на протяжении следующих двух месяцев. Мне жаль, если они причинят тебе беспокойство. Но я бы предпочла, чтобы ты отправляла их прямиком в галерею.

— Понимаю. И мне нельзя высказать свое мнение? — язвительно спросила она.

— Как хочешь, Эва.

— Я удивилась, узнав, что ты работаешь над этим проектом с Петрой, — как ни в чем не бывало продолжала Эва. — Ты всегда так любила… — она помедлила, подыскивая подходящее слово, — соревноваться.

Я ощутила спазм в желудке.

— Петра — дизайнер одежды, а я художница. Мы работаем в разных сферах.

— Я не говорю о профессиональном соперничестве, Эстер. Я имею в виду конкуренцию в личном плане.

Я не нашла что ответить. Наши разговоры с Эвой всегда заканчивались одинаково. Но я решила, что сегодня не позволю испортить себе настроение. Я не допущу, чтобы ее слова отравили предстоящий вечер.

Эва первой нарушила молчание:

— В любом случае, когда я снова увижу тебя? Кажется, прошло уже несколько месяцев с последней встречи.

Если я не заеду к ней, у Эвы появится моральное право участвовать в подлой затее Линкольна. Я знала это, как и то, что она тоже это понимает. С другой стороны, чего мне сейчас не хватало, так это общения с матерью. Оно всегда выбивало меня из колеи. К счастью, у меня было оправдание.

— На следующей неделе мне надо ехать в Париж, — сказала я, — посмотреть на портрет. Я заеду к тебе, когда вернусь.

Нужно было подготовиться к приезду Петры, и я потратила неизрасходованное в разговоре с матерью бешенство на уборку квартиры. Слова Эвы еще звучали у меня в ушах: «Ты всегда так любила соревноваться». Теперь я думала о Петре. С тех пор как она переехала в Париж, у нее действительно произошел взлет в карьере. Мы обе профессионально росли, каждая в своей области. Соревноваться нам было бессмысленно. Абсолютно. Когда мы познакомились, то узнали друг в друге то чувство дерзости и упорства, которым обе были наделены. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что свою склонность к авантюризму мы можем объяснить разными причинами. Для меня было важно отделить свою индивидуальность от заурядного мира, знакомого мне с детства. А у Петры, наоборот, было очень правильное воспитание и счастливое детство, в котором присутствовали все признаки достатка и благополучия. Она стремилась доказать, что, несмотря на деньги родителей, имеет собственную ценность. Она умела не только мечтать, но и способна была претворить мечты в жизнь.