Шея жирафа

У Инги Ломарк любимчиков не было и не будет. Влюбленность – это незрелый, сбившийся с пути избыток чувств, гормонально обусловленная экзальтация, овладевающая подростками… В тот период развития, когда они уже отцепились от материнской юбки, но еще не доросли до понимания привлекательности другого пола. Поэтому адресатом неперебродивших чувств становится беспомощный сверстник того же пола или недосягаемый взрослый. Щеки в красных пятнах. Мутный взгляд. Воспаленные нервы. Мучительный промах. При нормальном развитии проблема исчезает сама собой вместе с созреванием желез. Но разумеется, тот, кому недостает профессионализма, может сбагрить свой учебный материал только при помощи сексуальных сигналов. Заискивающие практиканты. Так называемые любимые учителя. Шваннеке.

Какую она развернула кампанию на педсовете, чтобы спасти этого идиота из восьмого класса! Губы намалеваны ярко-красным, лоб наморщен, кричит: «Нам же нужен каждый ученик!» Не хватало только, чтобы именно бездетная Шваннеке, которую к тому же недавно бросил муж, заявила, что дети – наше будущее.

Какое там будущее… Если быть точным, эти дети – как раз таки прошлое, а не будущее. Перед ней сидит девятый класс. Последний девятый класс гимназии им. Чарльза Дарвина. Через четыре года они станут последним выпуском. А пока Инга Ломарк должна исполнять здесь роль классной дамы. Просто девятый класс, и все. К номеру больше не нужно добавлять букв, как прежде – от «а» до «ж». Раньше такая рождаемость была – отличную роту можно было набрать, по крайней мере по количеству. А теперь и этот класс едва удалось наскрести. Почти чудом, потому что в тот год в их федеральной, земле был зафиксирован самый низкий уровень рождаемости. Следующие классы набрать уже не получилось. Даже несмотря на разговоры, о нехватке учеников, о грядущем конце Дарвиновки и решение коллег из трех общеобразовательных школ более щедро раздавать рекомендации для поступления в старшие классы гимназии. Вот и получилось, что каждого более-менее грамотного ребенка возвели в ранг гимназиста.

Всегда были родители, вопреки всем рекомендациям убежденные в том, что их ребенку самое место в гимназии. Но теперь в этом городе не хватает даже родителей.

Нет, в самом деле, с ее точки зрения, эти дети – отнюдь не брильянты в короне эволюции. Развитие и рост – не одно и то же. Эти. ученики, до ужаса наглядно демонстрировали, что качественные и количественные изменения происходят по большей части, независимо друг от друга. Природа, нерешительно застывшая на пороге между детством и юностью, – зрелище малоприятное. Фаза развития. Подрастающие наземные позвоночные. Школа – вольер. Приближается ужасное время, нужно будет постоянно проветривать классную комнату, чтобы избавиться от запаха этой возрастной ступени. Мускус и высвобожденные феромоны, теснота, формирующиеся тела, потные подколенные ямки, сальная кожа, тусклые глаза, бурный рост во все стороны. До начала полового созревания их еще можно было чему-то научить. А сейчас уже очень трудно понять, что творится в их головах за непроницаемыми лицами: то ли они уже ушли в своем умственном развитии далеко вперед, то ли сильно запаздывают из-за кардинальной перестройки организма.

Они же не понимают, что с ними происходит, и уж тем более не в состоянии себя контролировать. Просто бессмысленно пялятся в пустоту. Апатичные, перегруженные, сконцентрированные исключительно на себе. Инертные, неспособные к сопротивлению. Кажется, что сила земного притяжения действует на них в три. раза сильнее, чем на остальных… Им все дается с огромным трудом. Каждый квант энергии, что поступает в эти тела, поглощается мучительными метаморфозами, по трудоемкости ни в чем не уступающими сбрасыванию кокона. Вот только бабочки появляются на свет в результате всего этого крайне редко.

Тут уж ничего не поделаешь, процесс взросления не может обойтись без этих аморфных промежуточных форм, на которых, как нарывы, разрастаются вторичные половые признаки. Тяготы антропогенеза демонстрируются здесь в ускоренном темпе. Не только онтогенез есть рекапитуляция филогенеза, но и пубертатный период тоже. Они растут. День за днем. Скачками, особенно летом, так что после каникул их даже не сразу узнаешь. Послушные девочки превращаются в истеричных бестий, а смышленые мальчики – во флегматичных оболтусов. Плюс еще неумелые попытки выбора партнера. Нет, от природы не стоит ждать оригинальности. Только справедливости. Это состояние – сродни болезни. Остается только ждать, пока оно пройдет. Чем крупнее может стать животное и чем больше продолжительность его жизни, тем дольше длится его юность. Человеку для созревания требуется треть всей его жизни. В среднем человеческий детеныш способен позаботиться о себе по достижении восемнадцати лет. А Вольфганг, например, выплачивал деньги, детям от первого брака аж до двадцати семи.

И вот они сидят перед ней, эти вступающие в жизнь кровопийцы. Очиняют карандаши, и перерисовывают пирамиду с доски, каждые пять секунд поднимая и опуская головы. Еще не сформировались до конца, а уже такие дерзкие и самоуверенные, бесстыдно полагают, что весь мир крутится вокруг них – какая самонадеянность! Это уже не дети, постоянно испытывающие потребность приткнуться к кому-нибудь и потому врывающиеся в твое личное пространство под любыми предлогами, вынуждая тебя к ним. прикасаться, и откровенно пялящиеся на тебя, как шпана в междугороднем автобусе. Это – молодые взрослые, уже способные к зачатию, но еще незрелые, как сорванные до срока плоды. Инга Ломарк, должно быть, кажется им человеком без возраста. А скорее, она для них просто старая. Ее ученикам это состояние, наверное, представляется неизменным. Молодые стареют. Старые остаются старыми. Ее период полураспада уже давно позади. К счастью. Ей, по крайней мере, не придется существенно меняться у них на глазах. Это успокаивает. А вот она увидит их рост, как видела уже много раз. И это знание делает ее могущественной. Пока еще они едва отличимы друг от друга. Стая, нацеленная на выполнение школьных требований. Но уже совсем скоро они станут коварно самостоятельными, возьмут след и найдут сообщников. А она начнет игнорировать хромых кляч и втайне поставит на чистокровного арабского скакуна. У нее хорошее чутье. Она уже ставила на учеников, которые потом стали летчиком и морским биологом. Не самый худой улов для провинциального городка.

За первой партой пристроился запуганный пасторский сынок, выросший в окружении деревянных ангелов. В доме повсюду застывшие кляксы воска. Играет на блок-флейте. На последнем ряду – две расфуфыренные девицы. Одна жует жевачку, другая помешана на своей черной гриве, постоянно ее приглаживает и перебирает прядь за прядью. Рядом с ними – светловолосый коротышка, ростом, с ученика начальной школы. Трагичная демонстрация разницы в развитии полов.

Справа у окна, раскрыв рот, раскачивается на стуле молодой примат, только и ждет, как бы пометить территорию каким-нибудь заурядным высказыванием. Если бы он барабанил по груди, картина была бы полной. Его нужно чем-нибудь занять. Перед ней лежал листок, на котором ученики написали свои имена. Каракули, пока еще не дозревшие до подписи, имеющей законную силу. Кевин. Ну конечно. Другого имени и быть не могло.

– Кевин!

Кевин встрепенулся.

– Назовите экосистемы нашего региона!

Ученик, сидящий перед ним, ухмыльнулся. Ну, погоди.

– Пауль, что это за дерево там за окном?

Пауль выглянул в окно.

– Э-э-э.

Чуть слышно откашлялся. Его почти жалко.

– Спасибо.

Этому теперь есть чем заняться.

– Мы это не проходили, – заявил Кевин. Лучше ничего не придумал. Мозг – как полый орган.

– Вот как?

Теперь ко всему классу. Фронтальная атака.

– Это вопрос ко всем… Подумайте как следует.

Тишина. Наконец девочка с конским хвостом, за первой партой, подняла руку, и Инга Ломарк оказала ей любезность. Та, конечно, знала ответ. Такая ученица есть в каждом классе. Такая вот лошадка с конским хвостом, которая вытягивает урок на себе. Учебники пишут именно для таких девочек. Жадных до упакованного знания. Записывающих тезисы в тетрадь яркими чернилами. Такие еще боятся красной ручки учителя – нелепого инструмента мнимо безграничной власти.Она знает их всех. Узнала сразу же. Таких учеников у нее было предостаточно, целые классы, из года в год. Пусть ее думают, что они особенные. Сюрпризов не бывает. Только состав меняется. Ну, кто вступает в игру на этот раз? Достаточно одного взгляда на схему рассадки. Наименование – это всё. Каждый организм имеет имя и фамилию. Вид. Род. Отряд. Класс. Но для начала можно просто запомнить имена.

Вот и все. Как всегда, без особых сюрпризов. Девочка с конским хвостом уже закончила. Сложила руки, на парте. Смотрит на доску.

Инга Ломарк подошла к окну. Ласковое утреннее солнце. Как хорошо. Листва уже меняет цвет. Хлорофилл разлагается и уступает место ярким, пигментам. Каротиноидам и ксантофиллам. Длинно-черешковые, изъеденные молью-пестрянкой листья каштана пожелтели по краям. Сколько мороки деревьям с этими листьями, все равно ведь с ними скоро расставаться. Так и в ее работе. Каждый год одно и то же. Уже больше тридцати лет. Каждый раз все с начала.

Они еще слишком малы, где им понять ценность совместно приобретенного знания. Не стоит ждать благодарности. Можно только ограничить ущерб. В лучшем случае. Ученики – существа без памяти. В один прекрасный день они все уйдут. И она останется одна. И руки будут такие же сухие от мела. Здесь, в этом кабинете. Вместе с кучей скатанных в рулоны таблиц и витриной с наглядными пособиями. Скелет с переломанными костями; засаленные муляжи органов, пластмассовая кожа – в рваных ранах; чучело барсука пялится мертвыми глазами сквозь стекло, мех прожжен в нескольких местах… Скоро то же самое можно будет проделать и с ней. Как с тем английским ученым, который хотел сохранить связь со своим университетом и после смерти. В виде мумии присутствовать на еженедельных заседаниях. Его последнее желание исполнили. На скелет профессора надели его одежду. И набили соломой. А голову забальзамировали. Но что-то не заладилось, и в конце концов к скелету пришлось приделать голову из воска. Инга видела его в Лондоне, когда ездила к дочери. Клаудия училась там. Профессор сидел в огромной деревянной витрине. С тростью, в соломенной шляпе и зеленых замшевых перчатках, точь-в-точь таких, как она купила себе весной восемьдесят седьмого года в дорогом магазине. За восемьдесят семь марок. Владимир Ильич хотя бы спит и. видит сны о коммунизме. А этот англичанин и по сей день в строю. Каждое утро провожает взглядом студентов, идущих на занятия. Витрина ему вместо гроба. А он – памятник самому себе. Вечная жизнь. Все лучше, чем донорство органов.

– Пожилые люди, – вдруг сказала она, – пожилые люди помнят школьные годы даже тогда, когда уже забыли все остальное.

Ей школьные годы снились постоянно. Чаще всего – выпускные экзамены. Как она стояла и ничего не могла вспомнить. После пробуждения ей всегда требовалось какое-то время, чтобы понять: бояться больше нечего. Она уже на другой, безопасной стороне.

Инга обернулась. Обескураженные лица.

Нужно быть чертовски осторожной. Не успеешь оглянуться, как уже начнешь обсуждать на уроках всякую чушь. Кто что ест на завтрак. Причины безработицы. Похороны домашних животных. Все вдруг оживляются, и уроку конец. Приходится изобретать головокружительные переходы, чтобы вновь вернуться к экологическим системам, и вот уже ученики, только что слушавшие внимательно, снова сидят с пустыми лицами. Самая опасная тема – погода. От погоды рукой подать до собственного душевного состояния. Но об Инге Ломарк им ничего не узнать. Лучше всего подхватить нить на том же месте, где потеряла. Она вернулась к учительскому столу подчеркнуто медленно. Прочь от разноцветных листьев. От губительной погоды. Вперед, в атаку.

– Пациенты с болезнью Альцгеймера или деменцией часто не помнят имена своих детей или имя супруга, но знают, как звали их учительницу биологии.

Просто плохое запоминается лучше, чем. хорошее.

– Рождение ребенка или, скажем, свадьба, несомненно, важные события в жизни, но это не гарантирует им места в нашей, памяти.

Мозг подобен решету.

– Запомните: ни в чем нельзя быть уверенным. Уверенным нельзя быть ни в чем.

Она даже постучала указательным пальцем по лбу.

Класс смотрел озадаченно.

Вернемся к уроку.

– На Земле – около двух миллионов видов животных. Когда меняются условия обитания, они оказываются под угрозой.

Полное отсутствие интереса.

– Кто назовет вымершие виды?

Поднялось несколько рук.

– А кроме динозавров?

Руки опустились. Просто зараза какая-то. Эти дети не отличат дрозда от скворца, но запросто перечислят таксономию вымерших гигантских рептилий. Нарисуют по памяти брахиозавра. Подростковое восхищение упадком. Скоро начнут носиться с мыслью о самоубийстве и шататься ночами по кладбищу. Заигрывать с потусторонним миром. Скорее мода на смерть, чем влечение к смерти.

– Тур, например. Тарпан, белоголовый сип, тасманийский сумчатый волк, бескрылая гагарка, додо. И стеллерова корова.

Они понятия не имеют обо всем этом.

– Это огромное животное когда-то обитало в Беринговом море. У нее было тело весом в несколько тонн, маленькая голова, рудиментарные конечности. Шкура толщиной в несколько сантиметров, на ощупь, как кора старого дуба. Морская корова была смирным животным. Звуков не издавала. Только тихо вздыхала, если ее ранили. Она была практически ручной и охотно выходила на берег. Ее можно было спокойно погладить. И убить.

– А откуда вы это знаете? – Эрика, просто так, не спросив разрешения.

Вопрос обоснованный.

– Из описания, данного немецким естествоиспытателем Георгом Стеллером. Он еще застал этот вид живым.

Эрика серьезно кивнула. Она поняла. Интересно, кто у нее родители? Раньше было достаточно заглянуть в журнал. Интеллигенция, служащие, рабочие, крестьяне. Офицеров причисляли к рабочим. Священников – к интеллигенции.

Эллен подняла руку.

– Да?

– А что с ней стало?

Ясно, чует товарища по несчастью.

– Мясо этих животных употребляли в пищу. Судя по всему, по вкусу оно напоминало говядину.

Корова – она и есть корова.

Вернемся к живым.

– Кто знает, какие виды находятся под угрозой вымирания в настоящее время?

Пять рук.

– Кроме панды, коалы и китов.

Руки снова опустились, одна за другой. Плюшевые мишки из Красной книги. Эффект Бэмби. Талисманы – индустрии игрушек.

– Может, какой-нибудь вид, обитающий в нашем регионе?

Полная растерянность.– Малых подорликов в Германии насчитывается всего лишь около ста пар. Некоторым фермерам даже выплачивают дотации, чтобы они оставляли поля под паром. Потому что подорликам так легче охотиться. Питаются они в основном ящерицами и певчими воробьиными. Подорлики откладывают два яйца, но выживает только один птенец.

Правильно расставила акценты. Теперь они прислушались.

– Птенец, вылупившийся первым, убивает второго. Он клюет брата, пока не забьет до смерти. Родители потом скармливают его оставшемуся птенцу. Это называется врожденным каинизмом.

Так, посмотрим на первый ряд. Пасторский сынок не дрогнул. Интересно, он уже утратил свою детскую веру? Чтобы выжить, недостаточно забраться в Ноев ковчег. Итак, повторим.

– Один птенец убивает другого.

Немой ужас.

– Это не жестоко, это естественно.

При определенных обстоятельствах даже убийство птенцов – это забота о потомстве.

Теперь они проснулись. Море крови, горы трупов.

– А зачем они тогда вообще откладывают два яйца? – Пауль. Кажется, ему действительно интересно.

– Про запас.

Это же так просто.

– А родители что? – широко распахнутые глаза Табеи.

– Наблюдают.

Прозвенел звонок. Это лишь начало, только первый урок.

Неплохой получился финал. Точно в цель. Звонок не звенит, он дребезжит. Все еще сломан. А ведь она еще до каникул ходила к Кальковскому. Первый раз была у него в кабинете, под который он приспособил бывшую котельную. Стены увешаны плакатами с животными. Тщательно прибранный письменный стол. Все еще пахнет углем, хотя школа давно уже перешла на центральное отопление. Она попросила убрать в конце концов кусочек картона, который ученики тринадцатого класса засунули за кнопку звонка – пошутили на прощание. Кальковский сидел развалившись на продавленном, офисном, кресле, что-то там плел про месть. Месть выпускников за год жизни, потраченный. впустую. И ведь всерьез говорил. Напомнил ей Каттнера. Среди изображений природы на стене – фотография женщины с обнаженной грудью. Такое же голое животное, как и остальные. Завхоз – он и есть завхоз. Но он прав. Постоянно меняющиеся учебные планы, вечные реформы. Решения ландтага, региональное министерство образования. Учебный материал можно пройти и за двенадцать лет. И даже за десять, если выбросить все лишнее. Всю эту художественную ерунду, например. Но звонок можно было и починить.

А ученики уже засовывали книги в сумки, нацелились бежать на перемену. Инга Ломарк тут же назначила дополнительное время. В отношениях должна быть ясность. С первого урока.

– Встаньте, пожалуйста.

Она говорила, они делали. У нее ученики всегда вставали в начале и в конце урока. Это сигнал, дублирующий звонок. Прошедший испытание временем. Ее система преподавания включала в себя меры, которые складывались и отрабатывались постепенно, на протяжении долгих лет ее учительствования. Рано или поздно опыт заменяет всякое знание. Правильно только то, что проверено на практике.

– К четвергу, – она глубоко вдохнула, чтобы потянуть паузу, – выполните задания пять и шесть.

Нарочитая пауза.

– Теперь можете идти.

Это прозвучало милостиво. Так она и хотела. Ученики тут же понеслись вон из класса.

Инга Ломарк открыла окно. Наконец-то свежий воздух. Деревья шумят. Тянет дымом от костра. Видимо, уже жгут листву. Глубокий вдох. Вот так, хорошо. Пахнет осенью.

Вот так всегда. Думаешь, что уже ничего больше ее изменится, все так и будет дальше продолжаться, и тут наступает следующее время года. Естественный ход вещей. Внезапно нахлынули воспоминания. Что было в прошлом году? Благая весть Каттнера. Обескураженные коллеги. А что они думали? Что в последний момент сюда переселится многодетная семья с высоким уровнем образования? Тогда уж это должны были быть мормоны. Хотя у их инцухтного приплода все равно не хватило бы мозгов попасть в гимназию. А в позапрошлом году? Первые страусы. Девять птиц. Вольфганг повязывал им на ноги цветные чулки, чтобы не перепутать. Девять страусов в ярких под вязках на выгоне. Вот было пищи-то для разговоров. Зеваки наведывались каждый день. Восемь самок, один самец. А сейчас уже тридцать две птицы. Целый школьный класс. Во всяком случае, по прежним меркам.

Она заперла дверь.

– Чуть повыше, пожалуйста.

Этого еще только не хватало. В коридоре стояла Шваннеке и два ученика из одиннадцатого класса. Мальчики держали у стены картину. У окна – Шваннеке на цыпочках. Дирижирует, размахивая руками. Короткое платье надето поверх джинсов. Вспомнила бабка, как девкой была.

– Да, так хорошо, – Шваннеке растопырила пальцы в воздухе. – А, госпожа Ломарк! – сделала вид, что обрадовалась. – Я решила украсить коридор. И так как мы начинаем учебный год с импрессионизма…

На стене и в самом деле красовалась какая-то болотистая мазня.

– Я и подумала – кувшинки Моне прекрасно подойдут к вашим медузам, – она захлопала в ладоши. – Я подумала, вашим медузам нужна компания.

Просто невероятно. Она действительно осмелилась повесить эти свои водные растения рядом, с великолепными медузами. Как будто недостаточно, что кабинет художественной культуры находится на том. же этаже, что и класс биологии, и ученики постоянно заляпывают коридор тушью. Но до сих пор хотя бы граница не нарушалась. Инге Ломарк принадлежала стена по эту сторону туалетов, а Кароле Шваннеке – по ту Теперь она зашла слишком далеко. Но начинать военные действия в первый учебный день из-за какой-то мерзкой картинки? Только спокойствие. Умное животное выждет.

– Медузы Геккеля, уважаемая коллега. Это все еще медузы Геккеля.

– Главное здесь – субъективное впечатление, отсюда и название импрессионизм. Важно непосредственное впечатление, абсолютно непосредственное.Шваннеке вошла в раж. Ученики стояли без дела, тупо кивали и не решались убежать на перемену. Только потому, что могли называть ее Карола.

На картине было изображено какое-то бесформенное, безбрежное пространство. Невероятный сумбур словно протухших красок. Пятна плесени. Все коренится в тине, на дне лужи, в стоялой воде. Сладковатый запах гниения. Так называемый модернизм. Красота природы не нуждается в очуждении. Чтобы ее показать, нужна только исключительная точность.

Вот медузы Геккеля – другое дело. Какая подкупающая ясность, какое поражающее взгляд великолепие! Перомедуза, вид снизу, сиреневый кудрявый венчик щупалец, восьмиугольная ротовая трубка, как чашечка цветка. В центре – пурпурная воронка сцифомедузы. Разбегающиеся волнами волоски-щупальца, исходящие из нижней юбки с синими, рюшами. Вокруг роятся малюсенькие волоски-сестры, украшенные хрустальными звездами. А справа – великолепная прозрачная антомедуза, ее зонтик в мелких стрекательных бородавках и выходящие из него два почти симметричных щупальца. Роскошные гирлянды, усеянные стрекательными бугорками, словно жемчужинами. По бокам. – два поперечных разреза. На одном изображении – медуза с ярким красно-белым оперением, как у тюльпана Рембрандта, на другом – соразмерная, как мозг европеоида.

Она нашла эти роскошные иллюстрации в монографии о медузах, толстом томе, хранившемся в школьном архиве. Архив – это громко сказано. Комнатушка в подвале, куда свалили старые порванные настенные газеты, остекленные портреты и картины в тонких рамах, натянутые на ДСП холсты с репродукциями. Краснощекий Петер в зоопарке, молодая пара на Балтийском побережье и выцветшие от дневного света подсолнухи. Стены внезапно оказались голыми. А потом Кальковский по ее просьбе вставил изображения медуз в серебристые рамки. Блаженство – видеть их каждый день. В начале была медуза. Все остальное появилось позже. Совершенство медузы остается недостижимым, ни одно животное с двусторонней симметрией не сравнится с ней красотой. Нет ничего прекраснее радиальной симметрии.

Ну, хватит.

– Медузы обитают в соленых водоемах, кувшинки – в пресноводных. Доброго дня, госпожа Шваннеке.

Бессмысленно спорить с человеком, у которого отсутствует какое бы то ни было чувство прекрасного, понимание истинно великого.

На большой перемене младшие собрались во дворе. Старшие с недавних пор пользовались привилегией не покидать классных комнат. Инга Ломарк была против этого нововведения. Свежий воздух и солнечный свет полезны организму в любом возрасте. Хотя бы из-за преобразования энергии. Так что во дворе у стены с обветшалой мозаикой – кран, ракета и радиоприемник – толпились вокруг урны одни десятиклассники. Они так трогательно-неловко попытались спрятать сигареты, что у нее пропало всякое желание вмешиваться. Да и поздоровались они вполне пристойно. Сегодня по школе все равно дежурит Бернбург, которая и сама дымит как паровоз; ее, правда, нигде не видно. Наверное, опять с самого начала учебного года ушла на больничный. На всякий случай.

Главное здание школы – двухэтажное строение семидесятых годов. Если смотреть сверху, выглядит как хромое, недописанное «Н», это хорошо видно на аэрофотоснимке, который с недавних пор висел в приемной у секретарши. Рядом – здание для преподавания специальных предметов в форме большой буквы «I», такой сдвинутый вбок аппендикс. Две гудронно-серых буквы на песочном фоне. Не лучшего качества. За водосточной трубой вовсю идет коррозия бетона. Сторона, обращенная в сторону вала, вечно сырая. Пара дорожек, выложенных плиткой, ведут узкими мостиками к покрытому красной черепицей прямоугольнику спортивного зала. На стене главного здания рядом со входом красной краской напылена надпись: «Дарвиновка вымирает!»

Теперь здесь больше ничто не напоминает о Лизелотте Герман. Тогда, после объединения, реформаторы хотели все сделать на совесть и выбросили старое название вместе с плакатами на деревянных рамах. Так называемую Расширенную школу верхней ступени переименовали сразу же, даже прежде площади Дружбы народов и улицы им. Вильгельма Пика. Лизелотта Герман была мертва и окончательно забыта. Еще четыре года, и здесь все закончится. И для нее тоже. Инга Ломарк не питала иллюзий. Начать все сначала в другом месте? Это не для нее. Старое дерево не пересаживают. А она – женщина, не дерево, и даже не мужчина. Каттнер родил еще одного ребенка. По крайней мере, так говорят. С бывшей ученицей, вскоре после того как она окончила школу. Ничего противозаконного. Может, это только слухи. Да, впрочем, все равно. Мужчина в полном расцвете сил. Ее одногодка. Старый пень. В принципе, она может дожить до восьмидесяти, до девяноста лет. Если верить статистике, это очень даже вероятно. Она – часть розового пузыря на возрастной пирамиде в ежегодных демографических отчетах, которая демонстрирует падение рождаемости и тревожный избыток пожилых. Пирамида меняет форму: сначала она напоминала елку, потом улей, а теперь стала похожа на урну. Все карабкаются наверх к могиле. Рост и размножение. Был спад в войну, а потом: еще раз, когда придумали противозачаточные. Дайте-ка мы вас пересчитаем. Ожидаемая продолжительность жизни составляет от восьмидесяти до девяноста лет. По крайней мере, этого ждешь от жизни. А в конце остается еще так много ожиданий. И что прикажете делать все это время? Ждать и пить чай? А почему бы и нет? Ждать и пить чай. Скучно ей не будет. Ей никогда не бывает скучно. Но заняться чем-то новым? Чем же? Чем новым-то? Значит, все-таки старое дерево. Стара, как дерево. Пятьдесят пять колец разной ширины. Ранняя древесина и поздняя древесина. Меняющиеся условия роста. Морщины, как линии древесной текстуры. Годы были совершенно разными. Но все они прошли. О переезде, во всяком случае, нечего и думать. С Вольфгангом и его страусами это невозможно. Только не теперь, когда они наконец-то высиживают птенцов. Пусть лучше Клаудия возвращается. Она уже и так долго отсутствует, набирается опыта за границей, двенадцать лет, целую вечность. Да и не девочка уже. Могла бы и о настоящей жизни подумать. Построить дом, например. Рядом с загонами еще достаточно места, приличный участок с видом на польдерные луга. А Инга бы каждый день к ней в гости заходила, и они бы пили кофе на террасе и смотрели на луг. Интересно, а Клаудия вообще пьет кофе? Самое время ей вернуться.

В учительской Тиле и Майнхард склонились над принесенными из дома бутербродами. Поздоровались с набитыми ртами. Рядом с графиком замен все еще висит фотография женщины в очках. Лизелотта Герман. Смелая женщина, химик, коммунист, мученица за то, что раньше считалось правым делом. Рядом – вырезанная из газеты статья с фотографией глупо ухмыляющегося ребенка, пишущего на доске название этого итальянского городка. Дальше – расписание курсов местного народного университета, забравшегося в чужое гнездо: основание собственного бизнеса, валяние тапочек, изготовление бумаги, философия для пенсионеров. Трудотерапия для обреченных на смерть.

Каттнер вошел в учительскую, поздоровался со всеми и принялся изучать расписание замен. Цветные вымпелы на деревянной доске с крючочками. Запутанная система, за контроль над которой он еженедельно приписывает себе два часа нагрузки.

– Ну, Инга, а ты что предложишь? Может, биологию для домашнего использования? – Изменил что-то в расписании замен. – Курсы о собирании грибов? Или о борьбе с садовыми вредителями?

– Здравствуй, Каттнер.Пусть себе шутит про народный университет. Ему не удастся вывести ее из себя. В принципе, она может остаться. Народный университет заберет здание. На первом этаже уже идут занятия. Но это не для нее. Пусть другие этим занимаются. Хобби из естественных наук никакое. Никто не хочет изучать строение клетки или цикл лимонной кислоты. Куда лучше искать известных предков, толковать движения планет и учить иностранные языки. Делать доклады о Дальнем Востоке и показывать слайды. Это же так здорово – увидеть мир! А ведь мир здесь лес, поле, река, болото. Все это – среда обитания разнообразных видов животных. Многих из них Министерство окружающей среды занесло в Красную книгу. Есть и такие, у которых переписали отдельных особей, так мало их осталось. Время от времени появляются и новые виды, непрошеные гости, нелегальные иммигранты. Енотовидная, собака из Сибири. Всеядна. Не брезгует и падалью. Внешне напоминает енота, забирает норы у барсуков и лисиц. Притащила с собой болезни, вытеснила местные виды из их экологических ниш. Этот вид размножается с невероятной быстротой, потому что оба родителя заботятся о потомстве.

Все вокруг активно размножаются. Кроме представителей ее вида. Вместо этого люди ведут себя так, будто здесь нечего больше ловить, будто будущее ждет их где-нибудь в другом месте, где-то там далеко, на другом берегу Эльбы, за границей, на другом континенте. Все стараются ухватиться за какую-то там действительность, которую здесь они никак не хотят замечать. Как будто в этом городе нет жизни. А жизнь есть везде. Даже в стоялой дождевой воде.

В итоге во всем оказывается виновата погода. Даже в том, что ее дочь осталась жить за океаном. Как она там сказала: « Если привыкнешь к солнцу, то в Центральную Европу уже не вернешься». Центральная Европа. Как это прозвучало. Перемена мест, изменение воздуха. Климат переоценивают. Мы же не туберкулезные больные.

Бегут все. Ничего-то они не понимают. Хочешь узнать мир – начни со своего дома. С родины. Нашей родины. Раскинувшейся от мыса Аркона до горы Фихтельберг. Тоже мне достижение – сбежать. Это не для нее. Она думала об этом. Но давно. И не всерьез. Она осталась. Свободу переоценивают. Мир уже давно открыт, большинство видов описаны. Можно спокойно оставаться дома.

– Хотя нет, Ломарк уедет к дочери в Америку. Будет сидеть на веранде в кресле-качалке и смотреть, как играют внуки. – Каттнер, все еще колдуя над расписанием замен.

Пусть себе забавляется.

По крайней мере, Майнхард и Тиле подвинулись, когда она к ним подсела. Удивительно, как быстро Майнхард освоился. Молодой мужчина с телом женщины. Математик-практикант. Ремень сидит на ладонь выше, чем надо. Неповоротливый краснощекий сангвиник, пушок над верхней губой, намек на бороду Под светлой, до самого ворота застегнутой рубашкой выдаются два острых соска. Интересный случай для андролога. Есть в Майехарде какая-то незаконченность и всегда будет.

Другое дело – Тиле. Лицо узкое, черты резкие, у рта глубокие морщины. Поседевшие волосы зачесаны назад. Несмотря на растрепанную ленинскую бородку, производит ухоженное впечатление. Напоминает аристократа, как многие коммунисты. Все время озабочен. Но твердо намерен встретить крушение своего дома, не теряя самообладания. Обычно Тиле удаляется в каморку, где хранятся географические карты и учебные материалы: он узурпировал ее и превратил в свое бюро. Политбюро. Курит импортные сигариллы и все еще живет ожиданием мировой революции. Постоянно издает какие-то звуки это его перистальтика урчит. Худое тело служит звукоусилителем всех тех забот, что он не в силах переварить.

– Это эпидемия, – Тиле в своем репертуаре. Вечно бурчит что-то себе под нос, в мировоззренческую бородку.

– Что конкретно? – Майнхард не понял.

– Чума нашего времени. – Тиле пристально смотрел на столешницу. Бедный старый чудак. – На семьдесят женщин приходится сто мужчин. – Он поднял глаза. – Понимаешь? Они могут выбирать.

Жена его бросила. Сбежала из страны еще в гэдээровские времена. Но теперь он изображает из себя жертву демографических перемен. Один из тридцати мужчин, которым недосталось женщин. Приговорен к холостяцкому существованию. Питается в основном консервами, никто его не обслуживает. Вынужден самостоятельно запихивать свое грязное белье в стиральную машину.

– Оставшиеся могут стать голубыми, – снова Каттнер. Подсел к ним, ухмыляется. Выглядит немного уставшим от каникул. Волосы подстрижены ежиком; лицо такое, что она никак не может его запомнить. Принялся закатывать рукава рубашки. Показались сильно загорелые предплечья. Каттнер, мастер на все руки, бегун на длинные дистанции, холоднокровное существо. Никто не хотел взваливать на себя эту обузу. А он соизволил. И с годами превратился из преподавателя обществознания, который явился сюда учить их демократии, в альфа-самца. Из временного директора получился жизнерадостный исполнитель, который не дает этой лавочке развалиться, удерживает ее на плаву. Уже пятнадцать лет, как он руководит школой, кажется, ему даже нравится вести ее прямо в пропасть. Он утверждает, что благодаря этому у каждого из них появляется шанс. У него, может, и появляется. Здесь его игровая площадка. У Каттнера всегда есть что-нибудь в загашнике, сразу два запасных плана. Домик, неудачный брак, два неудачных ребенка. Может, даже три, если не врут. Закомплексован, но жизнелюбив. В принципе, не все ли равно, кто прикроет эту лавочку. Последний выключает свет.

– Треть умерла во время чумы, в тысяча пятьсот шестьдесят пятом году. Сегодня мы наблюдаем распространение новой чумы.

Как будто это имеет значение. Но Тиле вечно, как на уроке.

– Тиле, ты мог бы заняться историей региона.

Вредно ему так волноваться. Она погладила его по руке, покрытой пятнами. Кожа мягкая, как у молодого.

– Тридцать процентов. С такой долей можно выборы выиграть. – Майнхард. Пытается сменить тему.

– Да, друзья. – Каттнер потер руки. В очередной раз изготовился к речи. Сразу видно. – Наша школа находится на стадии сокращения. Но наша задача не в том, чтобы управлять финалом. Мы делаем эту школу перспективной.

Все понятно: смерть тоже часть жизни…

– Вымирающие районы – это не новость. И ничего в этом трагического нет. Школы везде закрывают. И на Западе тоже. В Рурской области, например. И в Нижней Саксонии пустует половина школ. Это повсеместное явление. Вы разве не слышали, что сельские жители активно переселяются в город?

Он думает, им нужны его разъяснения.

– У нас, на Востоке, все ее так уж и плохо. Сюда, по крайней мере, еще вкладывают деньги. Новое уличное освещение, автобан…

– Подсчитали, что автобан совершенно не окупается, слишком мало транспорта.

Майнхард, видимо, тоже читает газеты.

– Да, сюда люди, не приезжают, они отсюда уезжают. Дорогу с односторонним движением надо было строить.

Конечная станция – Передняя Померания. Предписанная среда обитания.

– Ужасно все это. – Тиле откашлялся и выпрямился. – Раньше покинуть свой город было наказанием. Изгнание было страшнее всего. – Он поднял глаза. – А. сегодня, в выигрыше оказывается тот, кто уехал.

Каттнер откусил от морковки и отклонился назад.

– Если бы Мартены были немножко поумнее, мы бы выкрутились.

– Мартены?

Какое глупое у Майыхарда выражение лица.

– Как кролики… – Каттнер сунул морковку в кулак. – Но вреда ведь никакого. Три таких семьи – и мы были бы спасены. Нам хватило бы учеников до пенсии. Но нет! Кто окончил гимназию, становится фригидным.

– Вы, наверное, хотите сказать, бесплодным?Майнхард уже успел подцепить болезнь учителей.