Шкловцы

Я вижу, что вы уже собираетесь произнести «длинное благословение» [107] , встать из-за стола и откланяться. Ерунда какая! Сядьте. Извините, дорогой родственник, что вы голодным сидите. Сейчас подадут горячее. Тсс! Вот уже несут, прямо из печки. И я узнаю каждое блюдо по запаху. Во-первых, кусочки рубленого куриного белого мяса в пряном коричневом соусе. Затем гогелех. Это шкловский деликатес. Гогелех делают из тертой пареной свеклы, взбитой с яйцом и крошеной халой и поджаренной на курином смальце. Райский вкус! Напоминает жареные телячьи мозги, только намного, намного вкуснее. Ну, а теперь горячие куглы, нарезанные ломтями: кугл из манки с изюмом, кугл из лапши, кугл из поджаренной муки со шкварками, их называют еще «замерзшие куглы», потому что от них совсем не идет пар и они кажутся остывшими. Осторожнее, родственник! На самом деле в них столько жару, что опасно для жизни! Их прокалывают вилкой и дуют на них, пока они немного не остынут. И только после этого вкушают с особыми, праздничными «уф-уф-уф», полными пара и мирских радостей. Ну, а где же оладьи, и как поживают фаршированные шейки? Не могу больше — скажете вы! Не поможет! Горячее — это суть угощения. Только горячее пахнет настоящим праздником и возвышенным искусством тети Фейги. Я вам советую, соберитесь с силами и все попробуйте. А если вы, не дай Бог, не справитесь, тетя Фейга может подумать, что вам что-то не понравилось, что вы бы с удовольствием перекусили чем-нибудь другим… И из бездонной печки сейчас же начнут маршировать новые пузатые горшочки, чугунки и кастрюльки, наполненные ароматным цимесом, жареными гусиными ножками, кусочками тушеного языка… Короче, лучше сразу попробуйте то, чем вас потчуют. Может быть, тетя Фейга сжалится над вами и оставит пузатые горшочки стоять в печи под их слишком тяжелыми чугунными крышками, не без лихости надвинутыми на спрятанные под ними яства…

107

Обиходное название послетрапезного благословения, которое гораздо длиннее других благословений.

А чтобы вам лучше елось, вот вам совет: время от времени прихватывайте освежающую сливу, замаринованную в пряном уксусе, или кусочек вареной груши с брусникой, они же стоят тут, рядом с вами на столе. С горячими медальонами из белого куриного мяса они идут совсем неплохо, а кому не нравятся мясные блюда «без ничего», тот может заесть круглой яичной булкой… Неплохо, к тому же не надо утираться. Тетя Фейга тоже так говорит.

Ну, конечно, многие закуски любят, чтобы их смачивали, так что не забудьте отдать должное настойкам и попробовать и простой шестидесятиградусной водки, и ароматного девяностоградусного спирта, оставшегося с Пейсаха… Ну, вишневка — это вишневка. И померанцевка, которую тетя Фейга настояла на пуримском апельсине, — это померанцевка. И зубровка, настоянная на лесных травах, — это зубровка. Вы не уверены? Что значит, не уверены? Это бабы закусывают, но не пьют. Они пьют только смородиновую и морщатся от ее «крепости». Тоже мне крепость! Пусть себе морщатся на здоровье! А мы примем по капельке, а потом повторим — настоящей, семерной очистки горячительной изюмной водочки. И давайте выпьем с добрыми пожеланиями. Лехаим, родня! Дай Бог, чтобы, чтобы, чтобы…

Я вижу, вам очень хочется пожелать, «чтобы мы уже, в добрый час, встали из-за стола, избавились от шкловского угощения и животы наши остались невредимы»…

Но это не поможет. Торжество — это торжество. И никто не хочет нажить себе врагов. Так что думайте себе, что хотите, но вслух желайте, чтобы мы через год дожили до праздничного угощения не хуже нынешнего. И скажем: «Аминь!»

И давайте учиться у дяди Зямы, потому что именно это он желает и самому себе, и тете Михле, своей жене, и Ичейже [108] , их единственному сыну, когда тетя Фейга так отменно потчует их сладким, и холодным, и горячим. Дядя Зяма, обращаясь к тете Фейге, умудряется даже соответствующим образом подшучивать над каждым блюдом:

108

Разговорная форма имени Ицхок-Йойсеф.

— Ну, золовка, вот теперь мне сладко!

— Золовка, пссс!..

— Мне холодно, золовка! Мне жарко! Мне солоно!

— Золовка, ай-яй-яй!

А про маринованные сливы он каждый год шутит одинаково:

— Пока сладкое и кислое дерутся, я получаю удовольствие!

Но, когда гости чуть живые выходят из Уриного дома и направляются восвояси, лица у них вытягиваются. Тетя Михля, самая слабая в семье, первая начинает щупать у себя под ложечкой. Она икает и очень тихо говорит, что тетя Фейга, чтоб она была здорова, ее убила… Просто взяла и зарезала…

А Ичейже, ее единственный сын, добавляет: ему, напротив, намного лучше. У него в животе маринованная селедка всего лишь поссорилась из-за гогелех с отварной щукой. Ах, нет, что это он говорит? Это в нем телячьи мозги препираются с куриной шейкой из-за медовых тейглех… Кто может знать наверняка. Вот они пихают его в бок! Вот-вот, теперь он понимает, что значит ваисрейцецу [109] …

Сам Зяма, слава тебе господи, едок опытный, основательно поднаторевший в угощениях. Ему, конечно, давит повыше брючного ремня, но дядя Зяма молчит. Однако, как человек практичный, подмечает, что супруга и сын что-то слишком расшутились. Он боится, как бы из их шуточек не вышло чего-нибудь по-настоящему нехорошего, как бы эти шуточки не кончились слишком серьезно. Он думает о том, как бы подбодрить полуобморочных членов своей семьи и помочь им переварить угощение, однако не находит ничего лучше, чем напомнить им о своих трех сестрах: Блюмке, Этке и Марьяшке, которые с ним в ссоре, и поэтому его, дяди-Зямина семья, слава тебе господи, избавлена от девяностотарелочного угощения еще в трех домах.

109

Букв, «и толкались» ( др.-евр.). Начало стиха: «И толкались сыновья в утробе ее» (Берешит (Быт.), 25:22). Речь идет о близнецах, Якове и Исаве, в утробе их матери Ревеки.

— Не расстраивайся, — говорит он, — Михля! Ури, Фейге и их сыновьям завтра предстоит как следует поработать. Можешь сказать гоймл [110] за то, что три другие твои золовки на нас в обиде. А тебе, Ичейже, не следует думать о жирных гогелех. Лучше подумай о маринованных огурчиках, о квашеных лимонах, о нашатыре…

Говоря так, то есть заговаривая зубы, дядя Зяма подбадривает своих до самого дома и, наконец, вместе со всей ослабевшей семейкой спасается в воротах. А что там происходит, это уже не наше дело.

110

Специальная молитва, которую произносит тот, кто избавился от опасности.

2

Прав дядя Зяма. Урины гостевые страдания гораздо тяжелее. Со своими сестрами он, к величайшему сожалению тети Фейги, не в ссоре. Он моложе двух своих братьев. Он человек ученый, воспитанный. Он по характеру мягче Зямы, тот ведь грубиян, простой скорняк… Он, Ури, не обидит сестер, особенно старшую, Блюмку-высокую, вдову, не дай бог, он ведь помогает ей и ее двум сиротам. Даже с риском для жизни Ури не откажется от ее угощения. А поскольку две младшие замужние сестры живут в соседстве со старшей, в их наследственном доме, Ури тоже придется зайти к ним «на угощение». Пиши пропало.

Наступает второй день праздника, и после молитвы дядя Ури начинает потихоньку вздыхать, понемножку охать. Он идет домой в задумчивости, сдерживая шаг, как раскаявшийся, как человек, которому вскоре предстоит рискнуть жизнью, пересекая реки крепких наливок и взбираясь на горы тортов и маринадов.

Придя домой, дядя Ури прямо в пальто делает кидуш в сукке, пригубливает для приличия чуть-чуть вина и съедает немножко торта. Потом снова вздыхает и начинает мобилизацию сыновей: Велвла, который уже учит Гемору, Файвки-сорванца и младшенького — Рахмиелки. Он заранее знает, что большого удовольствия ему от них не будет, что гораздо проще, чем тащиться к сестрам с целой ватагой детей, было бы оставить их дома. Но как быть? Он не столько думает о праздничных удовольствиях для детворы, сколько о том, что они помогут ему съесть угощение. Трем угощающим тетям придется волей-неволей заняться тремя дорогими племянничками, а тем временем их родители смогут у каждой из них проскочить мимо пяти-шести закусок. В таком тяжелом деле и это неплохое подспорье. Ничего, в том, что касается лакомств и вкусностей, он может положиться на всю честную компанию, и бог в помощь.

Тетя Фейга прикалывает к парику свою праздничную шляпку, очень красивую шляпку из голубого атласа, черного крепа и проволоки, в форме бумажного кораблика. Кораблик нагружен редисками, разными ягодами и виноградом, нанизанным на проволоку. А из винограда высовывается утиная головка на золотисто-зеленой шее и с желтым подклювьем, свисающим на лоб — на тети-Фейгин лоб. Сделает тетя Фейга резкий шаг — тут же закачаются редиска с виноградом, утиный клюв слегка раскроется, а стеклянные зеленые глаза глянут испуганно:

— Не так быстро, тетя Фейга! Дай дух перевести!

Вот так празднично принаряженная семья отправляется на угощение. Папа с мамой посередине, младшенький крепко держится за маму, а Велвл и Файвка — рядом с папой. Идут спокойно, но чувствуется некоторая озабоченность. Тетя Фейга идет с поджатыми губами, а дядя Ури — со смущенной улыбкой под усами, будто хочет сказать: «Бывают вещи и похуже, Фейга, жена моя…»

Они шагают к рынку, где в большом доме, доставшемся в наследство от деда, да покоится он в мире, живут Блюмка-высокая, Марьяшка-короткая и Этка-средняя. Дед, реб Хаим, да покоится он в мире, не хотел отпускать дочерей на чужбину. Выдав замуж очередную дочь, он сразу пристраивал к старому дому новый флигелек. Две или три бревенчатые стены вырастают на старом срубе, как желтые грибы на почерневшем от ветра и дождя трухлявом пне… Крышу покрывают дранкой, прорубают между старым и новым жильем дверь в глухой стене, и живите себе, доченьки, до ста двадцати лет вместе!

Только к печи, которая занимает треть старого дома, никогда не притрагивались, чтобы не было беды [111] . Ею все три замужние дочери владеют совместно.

Вот к этой-то трехквартирной колонии замужних сестер и шагает дядя Ури со своей семьей, чтобы отработать каторжный труд угощения и выполнить долг перед каждой сестрой в отдельности. Кто на самом деле доволен происходящим, так это три сына. Они знают: все будут ходить из двери в дверь, поздравлять друг друга, лакомиться, объедаться вкусностями. Они шагают, пританцовывая, надувают щеки, а потом «лопают» их… Но дядя Ури раздражен:

111

Согласно широко распространенным верованиям нельзя разрушать или перестраивать печь в доме. Имеется в виду не печь для отопления комнат, а большая кухонная печь типа русской, та, в которой пекут хлеб.