Школьник Свен

— А испанцы?

— Снарядили его экспедицию.

— Расскажи мне вкратце историю Америки с ее открытия до 1860 года.

Глаза Свена блеснули. Здесь он был в своей сфере!

История и география были двумя единственными предметами, которые Свен знал, как следует. Не оттого, что он прилежно учил уроки, а потому, что все, что касалось этих предметов, легко и прочно укладывалось у него в голове и составляло огромный запас знаний, который всегда был у него под рукой. Стоило ему только закрыть глаза и заглянуть к себе в голову, перед ним сейчас же расстилалась вся карта земли с морями, государствами, городами, реками и горами, расами, квадратными милями, количеством жителей, ввозом и вывозом, промышленностью и т. д.

История, подобно живым картинам, двигалась над всеми государствами, он ясно и живо представлял себе их, каждое в отдельности, с изменчивыми очертаниями и границами.

Краткий обзор истории Америки! Это была обычная система ректора Хольста производить внезапные повторения разных отделов истории, а зоркий глаз его открыл, что это было настоящее поприще Свена Бидевинда. Как ни строг и ни неприступен казался ректор, продолжавший покачиваться на кафедре, как ни горд был его белоснежный лоб, Овен чувствовал себя перед ним спокойно и уверенно. То, что он именно теперь спрашивал его таким образом, заставляло Свена надеяться найти суд более справедливый, чем пощечины Свсннингсена.

И краткий обзор сошел благополучно. Ректор прерывал его своими обычными „Вимсс…“ не более двух раз, и Свен получил в журнале одну из крошечных тоненьких единиц ректора.

Урок проходил тихо и медленно; ученики вполголоса рассказывали об американской гражданской войне, а ректор от времени до времени делал свои обычные замечания.

Наконец, раздался звонок, и, задав урок к следующему разу, ректор громко сказал:

— Свен Бугге и Антон Бех, останьтесь в классе, остальные выходите!

Вот оно! Сердце Свена Бидевинда больно сжалось.

Класс опустел. Ректор попрежнему покачивался на кафедре.

— Подойдите сюда оба!

Антон Бех и Свен Бидевинд подошли к кафедре. Антон мрачно и упрямо смотрел перед собой на стену; взгляд Свена, полный страха и ожидания, был устремлен на ректора.

— Адъюнкт Свеннингсен жаловался мне на тебя, Свен! Он нашел вот эти стихи в твоей книге — и ректор вынул бумажку из своего кармана. — Вместо того, чтобы наказать тебя за то, что ты занимаешься посторонними делами во время урока, он одобряет твои стихи, прочитывает их твоим товарищам и хочет сохранить на память. За это ты должен был бы быть благодарным господину Свеннингсену и как его ученик и как поэт. А ты, напротив, ведешь себя по отношению к нему совершенно непростительно и получил за это заслуженное наказание. Вот тебе твои стихи; адъюнкт Свеннингсен все-таки не находит их достойными того, чтобы сохранить их. Возьми.

Ректор протянул бумажку вперед, и Свен красный, как рак, взял ее. Ректор некоторое время молча смотрел на Свена Бидевинда. Внимательный взгляд увидел бы на его тонком лице едва заметную улыбку. Потом он обратился к Антону Беху.

— Ну, Антон, что ты мне скажешь?

Антон Бех вопросительно взглянул на ректора.

— Я слышал, что ты выступал самозванным защитником класса. Ты, может быть, удовлетворишься тем, что я сказал Свену. В таком случае я счастливее господина Свеннингсена, которому ты выдал не особенно лестный аттестат. Благодарю тебя!

Ректор протянул руку. Антон Бех опустил глаза и не трогался с места.

— Дай мне твою руку, мой мальчик! — сказал ректор внезапно изменившимся тоном, так ласково и сердечно.

Антон Бех заставил себя протянуть руку, ректор слегка пожал ее.

— Ну, теперь можете итти оба.

Свен Бидевинд и Антон Бех быстро вышли из класса. Внизу на лестнице Антон остановился.

— Я на хожу, — сказал он Свену, — что твои стихи ужасно хороши, да!

И они пошли дальше к выходной двери. На школьном дворе было, как всегда, шумно и весело. Антон опять остановился.

— Слушай, Бидевинд, — сказал он, — мы ни слова не расскажем остальным из того, что говорил ректор.

— Конечно! — ответил Свен.

— Видишь ли, — сказал Антон, — эти болваны все равно не поймут, что ректор был с нами, собственно говоря, ужасно мил.

— Да, — сказал Свен Бидевинд задумчиво, — он был очень добр. ИI отдал мне стихи.

— И не исключил из гимназии.

И с этими словами оба вышли во двор.

II ПЕРЕВОРОТ

На другой день и в следующие затем дни Свей был очень задумчив.

Он, очевидно, о чем-то размышлял. На третий день после описанного события был опять урок истории. Весь час Свен неподвижно просидел иа своем месте, нс сводя с ректора своего правого глаза и устремив левый на кончик своего собственного носа.

Ректор Хольст. как всегда, стоял, покачиваясь, на кафедре, но Свен в тот день находил в нем что-то особенное.

Когда урок был кончен, Свен в качестве дежурного привел все в порядок, открыл окна, вымыл классную доску, приготовил мел к уроку математики и намочил губку. Когда все было готово, он остановился и посмотрел на кафедру, потом кивнул головой и сказал самому себе:

— Да, ректор, в самом деле, удивительный человек.

По с тех пор гимназия изменилась для Свена. Не резко и не извне.

Прежде он сидел в классе безучастно, считая себя совершенно посторонним лицом и дожидаясь только окончания последнего урока, чтобы бежать домой. Теперь между ним и гимназией установилась прочная связь.

Одним звеном этой цепи был ректор, другим — Антон Бех.

Каждый урок истории с начала и до конца Свен не сводил глаз с сурового человека, который вдруг перестал быть для него начальством, главой гимназического неприятеля, и превратился в человека, который спокойно и дружелюбно относился к нему, захотел понять его, говорил и судил, как обыкновенные люди вне гимназии. И, глядя на него так внимательно из урока в урок, Свен все больше открывал новых хороших качеств в его лице, его голосе и манере держаться.

Высокий блестящий лоб пол совершенно черными волосами казался ему таким умным и чистым, в серьезных глазах его Свен то и дело видел тонкую дружескую улыбку. Голос его и привычка покачиваться казались Свену такими спокойными и достойными. Он никогда не раздражался, не возвышал голоса и не бил учеников.

Когда он произносил свое грозное „вимсс…" это действовало на учеников гораздо больше, чем насмешки и пощечины Свеннингсена или длинные нотации Бугге.

Но важнее всего было то, что перед ректором все мальчики были равны; у него не было улыбок и взглядов для первых учеников. „Вимсс" было одинаково страшно, как для Симона Сельмера, так и для маленького Серена Серенсена, величайшего глупца в классе, который никогда не покидал последней скамьи, и которого, бог весть почему, прозвали Мандрабером, то-есть душегубом.

Прежде Свену Бидевинду всегда казалось, что суровый ректор похож на картинку герцога Альбы [6] в одной из книг, которыми он зачитывался дома. Теперь, чем больше Свен смотрел на него, особенно в то время, когда он повторял классу пройденные отделы истории, Альба все больше и больше исчезал из его мысли, и наместо его постепенно появлялся Наполеон.

В самой глубине души Бидевинда постоянно таилось предчувствие, что в один день, ужасный день, над его грешной душой разразится гроза. Оглядываясь на свою гимназическую жизнь с самого ее начала, он не видел в ней ничего, кроме упущений, небрежности и путаницы. Он ничего не знал вполне, он ускользнул от всего, что было возможно, своим удачным отгадыванием. Так шло из месяца в месяц, из года в год.

6

Альба — жестокий угнетатель народа.