Штольня в Совьих Горах

— Ох, спасите! Где мои волосы? Где мои косы золотые? — закричала Кася и горькими слезами залилась: увидела на голове только коротенькие космочки.

Не расскажешь словами, не опишешь пером жалоб, причитаний и плача, которые весь тот день из хаты Ендриховой доносились.

Самого корзинщика в тот день не было дома. Чуть свет забрал он Бабулю, Марху и коров и погнал всех на луг к своему куму-мельнику, а детям его наказал пасти их до самого вечера. Потом поставил в бухточке вентерь на лещей, а сам забрал удочки и поплыл на челне к тростнику, что возле моста рос: там большие и жирные окуни водились. Заехав в самую гущу тростника, спокойно ловил Ендрих рыбу до самого вечера: хороший клёв был.

Только лишь стало солнышко за лес заходить, только позолотило дымку туманную над рекой, а лилии водяные розовым отсветом окрасило, — глядь уж в корчме музыка заиграла и песни зазвенели… Ржали там кони, и челядь покрикивала на дороге: видать не бедняки туда съехались, но богатые люди проезжие, которым и обильный ужин подавай, и вино сладкое, а пуще всего — приятную забаву.

«Хо-о! — думал Ендрих, далеко забрасывая свою лещиновую удочку. — Уж сегодня-то будете вы без Каси моей танцевать!.. Дома останется, лисичка! Хлеб испечет, кудель прясть будет…»

И надо же так случиться — в тот же час услышал он, как по мосту чьи-то дробные, поспешные шаги простучали. Глянул туда Ендрих, крикнул от удивления, вскочил с места и чуть было из челна не вывалился…

Увидел он на мосту… Касю! Еще наряднее она казалась, еще красивее, чем раньше. Белое платье на ней с брыжами у шеи, с оборками у рукавов, с прозрачной вышивкой. На парчевом фартучке, от матери еще оставшемся, алели розы, и венки васильковые голубели. Юбок было четыре: те, что снизу, все накрахмаленные, кружевными зубчиками украшенные. А из-под широкого венка, перетянутого яркой каймой, из-под пучка лент нюренбергских, которые венок позади украшали — на Касины плечи, чуть не до колен, свисали две косы русые, пышные, из кудели льняной… Крепко держал их на красивой головке Касиной венок — каждой силезской дивчины красивый наряд.

— О, боже великий! — воскликнул Ендрих. — Уж и кудель себе приспособила, негодница! Опять танцевать бежит!.. — и с горя не удержался от слова не в пору сказанного. — Ну и танцуй тогда хоть с самим Утопцем!

Лишь только произнес эти слова корзинщик — зашумело что-то в тростниках, заплескала сильно вода у берега. Забулькало что-то среди волн одринских, вспенились они и покатились к огромному омуту, который возле самого моста появился. И снова что-то заплескалось там…

«Видать сом балует… Сеть бы сейчас!» — подумал Ендрих и повернул челн к другому берегу, где сад его зеленел, а меж деревьев белели стены хаты.

Ночь была светлая, погожая. Полная луна щедрым сиянием своим посеребрила даже вербу трухлявую, что неподалеку от моста стояла. А на вербе сова притаилась. Уселась она на кривом суку и, не то смеясь, не то плача, кричала время от времени:

— Угу-у-у… Угу-у-…

Глазища ее круглые и ясно-желтые, словно две пуговицы золотые, в темноте среди листвы горели. А вокруг широко разливался запах мыльнянки, возле воды цветущей, и чабреца, что при самой дороге рос.

Почти что в самую полночь возвращалась Кася домой, а всё еще мало ей было веселых песенок и забавы:

Козерыйку б танцевала,Скрипачи, играйте!Черны сапожки стоптала,Красные мне дайте! —

таким звонким девичьим голосом напевала она, что даже желтоглазая сова всполошено с вербы сорвалась и далеко в лес улетела.

Веселая и радостная шла Кася к дому и пританцовывала по дороге: то руками в бока упрется и притопнет ножкой в красном башмачке, то чинно луне поклонится и звездам на небе, что с вышины ей подмигивали. Поклонилась она и вербе трухлявой — кончиками пальцев за платье при том ухватилась, как это делают знатные дамы. И тут близкий голос услышала — напевал он в ответ вторую строфу Касиной песни:

Пышны розы возле хатыИ цветут богато.Мне милее ты, крестьянка,Нежели шляхтянка!..

И вот вдруг, из-за ствола вербы, вышел на дорогу нарядный пан, вида великолепного и гордого.

И заметила Кася в серебристом сиянии луны жупан его красный, золототканным поясом перетянутый. На соболиной его шапке с перьями, словно звезда яркая, большой алмазный аграф сверкал. Низко склонился он перед Касей и молвил:

— Весело танцуешь, девушка! Пойдем же со мной танцевать! — и рукой на мост показал.

Не приходилось еще Касе такого нарядного шляхтича видеть. Даже граф из Стрелец, которого однажды увидела она, когда в Чарновонсах на «отпущении грехов» была, и то не имел такого красивого жупана — в куцом фрачке ходил. Поклонилась тут Кася, как могла красивее, и руку шляхтичу подала.

Взял ее пан легонько, за кончики пальцев. В ту же минуту почувствовала Кася, что рука у шлахтича мокрая и холодная. А когда повел он плечом — показалось Касе, что из рукава красного жупана вода потекла. «А, это мне только кажется!» — подумала дивчина и лукаво улыбнулась кавалеру. И он ей ответил улыбкой.

Шум тростника на ветру, стрекотание кузнечиков, да плеск воды на реке в такую пленительную и милую для Касиного уха музыку сплелись, что дивчина, неведомо почему, очень ловко и легко начала танец придворный, которого раньше и не знала вовсе. И при том кланялась шляхтичу в красном жупане так, будто она графиня рациборская или иная богачка-помещица из округи.

Рад этому был нарядный шляхтич: то и дело усы свои от удовольствия подкручивал. А были они у него длинные и настолько темные, что стебли сухие или водоросли напоминали.

— А, это мне только кажется! — сама себе шепнула Кася и поправила венок на голове, чтобы еще красивее шляхтичу показаться.

Потом плясали они сельские танцы, а когда начал шляхтич притоптывать ногой, то весь мост задрожал и как-то трещать по-особенному стал.

«Что это мой кавалер так странно топочет?» — подумала Кася. Улучила момент, когда склонилась в танце, да и глянула вниз. И увидела диво неслыханное: на одной ноге у кавалера был сапог из желтого сафьяна, а вторая нога… копытом конским оказалась!

«Чудной какой-то человек этот, только видать богатый очень, иначе откуда бы у него такой красивый красный жупан?» — думала Кася. А шляхтич голову в собольей шапке пред нею склонял, будто пред королевою какой.

Заметила тут Кася и серьгу золотую, что у него на правом ухе висела. Ни один юноша — ни в их округе, ни даже в самом Ополе — такого украшения не носил. «Дак что ж? — Кася подумала. — У панов всегда какие-нибудь причуды! Один парик носит, как тот граф из Стрелец, а другой — серьгу в ухе, словно девица…»