Шторм

– Давайте отойдем. – Мэтисон берет Кейт под руку и отводит на несколько шагов в сторону. – Если мы не будем его отвлекать, есть хороший шанс, что он поест. – Профессор вытирает щипцы о брючину. – Итак. На чем мы остановились?

– На ограничениях. Должны же быть какие-то ограничения, касающиеся их содержания.

– Конечно. – Он смеется. – Никогда бы не подумал, что мне придется растолковывать закон офицеру полиции, но всякое бывает. По Акту о живой природе от 1981 года vipera berus нельзя убивать, наносить им раны и вылавливать для продажи. А согласно Акту о содержании опасных диких животных от 1976 года разводить или просто держать гадюк дома можно, лишь получив разрешение у местных властей.

– Значит, имеется реестр.

– Ну да. Уверен, вам не составит труда получить копию.

– А как насчет журналов? Публикаций о продаже?

– Есть парочка. Но они малотиражные и, по правде сказать, не слишком профессиональные по уровню. Большая часть контактов в герпетологическом сообществе теперь осуществляется через Интернет. Я могу дать вам адреса некоторых веб-сайтов.

В сумрачном свете, исходящем из террариумов, Кейт видит, что на лице Мэтисона написано спокойное удовлетворение. Этот человек живет в мире со всем окружающим.

– Вы ведь любите свое дело, не так ли?

Он улыбается.

– Сколько себя помню. Мой прапрапрадед, Джеральд Креф, был первым по-настоящему серьезным герпетологом Австралии. В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году он написал книгу под названием "Змеи Австралии". Ее переиздают до сих пор. Это что-то вроде классики.

Теперь ее черед улыбаться.

– Боюсь, вам этого не понять, – добавляет он, хотя и совершенно беззлобно. – Вы видите лишь чешуйки, яд и опасность, но не воспринимаете восхитительную гармонию узоров на их коже или поражающую воображение грацию их движений. А ведь это искусство, своего рода танец.

– Наверное, вы правы.

– Змеи – это воплощение всего лучшего в природе. Изумительно приспособленные, невероятно разнообразные и поразительно красивые. И самые совершенные из всех животных. Ничего лишнего – ни конечностей, ни ушных раковин, ни век. Подлинная вершина эволюции.

"Ничего лишнего! Снова Оккам и его чертова бритва".

– Охота и убиение жертв отнимают у них меньше времени, чем у любых других, существующих в природе хищников. Они никогда не нападают без причины – от укусов пчел в Соединенном Королевстве каждый год погибает гораздо больше людей, чем от змеиного яда. Но при всем этом назовите мне любое живое существо, которое вызывало бы у людей хотя бы половину того страха и злобы, которые испытывает род людской к змеям. Змея – символ зла, символ всего дурного. "Змеиное жало" и все такое. А ведь никакого жала у змей нет, а язык является органом обоняния. Придумали сказочку про соблазнение Евы в саду Эдема, тогда как любой мало-мальски компетентный ученый скажет вам, что такого места никогда не могло существовать. Позвольте мне спросить вас кое о чем, инспектор. У вас есть дети?

– Сын.

– Сколько ему?

– Четыре года.

– А он когда-нибудь видел змею?

– Насколько мне известно, нет.

– Вы не водили его в зоопарк?

– Пока нет.

– Поведите его туда когда-нибудь однажды и покажите ему змею. Я ручаюсь, что ему захочется взять ее, поиграть с ней.

– Мало ли что? Как-то раз, например, ему захотелось поиграть с отбеливателем и даже попробовать его на вкус.

– Может быть. Но суть дела вот в чем. Маленькие дети инстинктивно не испытывают страха перед змеями. Они без опаски берут их в руки. И не потому, что еще слишком мало знают, а потому, что не знают лишнего, того, чем потом забьют их головы. По мере взросления они начинают относиться к змеям все хуже и хуже, а знаете почему? Потому что их так настраивают. Взрослые. Когда эти дети становятся взрослыми, они передают это предубеждение своим детям. И так из поколения в поколение.

* * *

К тому времени когда Кейт добирается до дома Бронах, Лео уже спит. Тетушка стоит за мольбертом, взирая из-под сдвинутых бровей на смешанные на палитре краски.

– Паршивый день, а? – спрашивает она.

– Я бы сказала, не без того.

– Глоточек виски.

Кейт наливает себе на донышко и садится на диван проверив, как всегда, не пристроился ли там один из тетушкиных волнистых попугайчиков.

– Кейт, ты смотри не переусердствуй. Не хочется читать тебе лекции, но ты испытала сильное потрясение и тебе не стоит перенапрягаться.

– Я обязательно это учту. Ты ведь знаешь.

– Ага, знаю. Учтешь ты, как же. Черта с два. Я потому и долдоню, чтобы вложить хоть малость здравого смысла в твою дурью башку.

По пути домой, в машине, в то время как Лео спит в детском сиденье, Кейт размышляет о том, насколько права тетушка. По правде, так она действительно лезет из кожи вон. Начать с того, что сама навесила на себя это дело. Предпочла разбираться с чужими проблемами, лишь бы не решать свои.

И только когда она оказывается внутри, временно отгородившись от мира входной дверью, ей вспоминается кое-что еще. Она забыла рассказать Бронах, что сегодня видела Фрэнка, и Бронах не упомянула об этом. А ведь Фрэнк и Бронах очень близки. Он наверняка позвонил ей и рассказал об их встрече.

* * *

Кейт бросает взгляд на часы. Четверть девятого.

Повинуясь порыву (если не решится сейчас, потом у нее не хватит духу), она берет телефон и набирает номер Алекса.

– Алекс Мелвилл.

– Алекс, привет, это Кейт.

– Привет. Можно я перезвоню тебе попозже? Я как раз собрался пойти поиграть в футбол.

– Конечно.

– Я закончу в полдесятого. И сразу позвоню тебе.

– Если ты не поел – а я думаю, что и не поешь, потому что собираешься играть в футбол, ты... – ("Ради бога, Кейт, остановись, что за чушь ты несешь".) – Ты всегда можешь заглянуть...

Она слышит, как он издает короткий дружелюбный смешок.

– Это ты насчет обещанного обеда?

– Да. Если ты этого хочешь.

– Отлично. Увидимся.

– Где ты будешь играть в футбол?

– На площадке позади колледжа Маришал. Мне пора, а не то опоздаю.

* * *

Час спустя, поболтавшись по дому и практически не сделав ничего путного, Кейт убеждается в том, что Лео крепко спит, и запрыгивает в машину. Она отлучится на десять – двадцать минут. Лео даже не узнает, что ее нет дома.

Остановившись у ограды футбольного поля, Кейт наблюдает за игрой. Алекс, стремительный и подвижный, как живая ртуть, высматривает бреши в защите и устремляется туда, так высоко вскидывая голени, что его пятки касаются ягодиц. Он бьется за мяч как одержимый. Сдержанного, рассудительного, каким его знает Кейт, Алекса не узнать: так бывало на сцене в Бергене, когда ему приходилось проводить последние полчаса каждого вечера в роли чокнутого. Кейт видит его литые, рифленые каучуковые подошвы, когда он, пронесшись по искусственному покрытию поля, сбивая противника, наносит удар по мячу. Это происходит два, а то и три раза за короткий промежуток времени, но никто не говорит ему ни слова. Все знают, что случилось на пароме.

Ровно в полдесятого на поле выходит другая команда, а команда Алекса удаляется за боковую линию. Добродушно подтрунивая друг над другом, игроки стаскивают футболки и убирают их в спортивные сумки. Кейт прислушивается к их шуточкам.

– Видел бы ты, какую клевую пташку снял Стив в прошлую пятницу. Первый класс.

– Не то слово. Фигура как на рекламной фотографии.

– Ага, и мордашка как на фотографии. Со стенда "Их разыскивает полиция".

Все дружно, раскованно гогочут – это настоящий мужской смех.