Шторм
Шрифт:
"Ни прошлого, ни будущего: лишь серия бесконечно повторяющихся настоящих. Переживи одно, сможешь пережить и следующее. И следующее..."
Кейт пытается отрешиться от происходящего. Она думает о велосипедистах, о том, как их тела и головы остаются идеально неподвижными, в то время как их сердца яростно бьются, легкие прокачивают воздух, а ноги вращают педали. Примерно так она поступает со своим сознанием: отключает его от того, что происходит с ее телом, заставляя себя думать о чем угодно, только не об этом.
"Меркат-Кросс, открытая круговая аркада, фактически отмечающая центр Абердина.
К ее щекам липнет песок. Должно быть, он остановился, хотя Кейт по-прежнему ощущает воду. Потом она видит, что рядом с ней взрываются крохотные фонтанчики песка. Пошел дождь.
Синклер приближает лицо к ее лицу, и она видит, что это совсем чужой человек. Черты те же, но за ними не он. Человек, внешне точно такой же, какого она знала, но совсем иной, не имеющий с ним ничего общего.
– Тебе придется умолять о пощаде. Ты будешь страдать, как страдал я.
Она кашляет, срыгивая морскую воду, смешанную со слюной.
Синклер берется за резиновый шланг. В длину в нем дюймов восемнадцать, и он не гнется в руке – надо думать, наполнен чем-то твердым. Может быть, ртутью или бетоном.
За миг до того, как он приступает к делу, она догадывается, что у него на уме.
"Рефлексология учит, что все человеческое тело пронизано меридианами, связанными с определенными точками, воздействуя на которые можно воздействовать на различные органы и части тела. Особенно богаты такими точками стопы. Если ты знаешь, на какие места воздействовать, то сможешь лечить недуги и снимать боль. Или наоборот".
Первый удар выбивает из нее воздух. Обжигающая боль не ограничивается местом, куда он нанесен, но распространяется дальше по всему телу, ветвясь и умножаясь с каждым изгибом. Она пытается выкручиваться, но он пресекает эти жалкие попытки, просто усевшись ей на голени. Теперь ее связанные ноги неподвижны, и он может делать что ему заблагорассудится. И делает.
Он бьет ее по ногам, избирательно, со знанием дела, меняя точки приложения своего орудия. То по кончикам пальцев – ощущение такое, как если с размаху ударяешься босой ногой о что-то твердое, например ночью о ножку стола. То по подъему, где кровеносные сосуды пролегают особенно близко от кожи. Время от времени Синклер перестает наносить удары и вместо этого растирает шлангом ее кожу. Оказывается, когда подходишь к этому со знанием дела, такое воздействие может оказаться болезненнее битья.
"Черт, не зря я всегда думала, что нога у меня на полтора размера больше, чем нужно. Будь она миниатюрнее, меньше оказалась бы и площадь, принимающая на себя удары".
Стиснув зубы, Кейт не смотрит на него, да и зачем? Нужно ли ей видеть, как он замахивается, как обрушивается его шланг? Стоит ли внутренне сжиматься в комок в ожидании очередной волны боли? Дождь
усиливается, молния, до этого прочертившая небо в отдалении, теперь ударила в землю из клубящихся туч совсем рядом. А вот и еще одна.Кейт начинает считать мгновения до раската грома.
"1001, 1002, 1003..."
– Проси пощады, тварь! Проси пощады!
Удар. Удар.
"...1012, 1013, 1014..."
Удар.
– Все просили пощадить их. Петра умоляла меня трахнуть ее.
Удар.
– Элизабет верещала, как свинья на бойне!
Он хватает горсть песка и втирает его в ее ступни там, где они сбиты до крови. Она кривится, но лишь дальним уголком рта, чтобы он не видел.
"...1032, 1033, 1034".
Гремит гром.
Звук проходит милю за пять секунд. Значит, очаг шторма примерно в семи милях отсюда.
– Почему, на хрен, ты не просишь пощады?
Она не отвечает.
Он уходит. Лежа на спине, со связанными руками сзади, Кейт отчаянно вертит головой направо и налево, обводя взглядом весь пляж. Ни души.
Когда Синклер возвращается, он держит нож.
"Нож. Теперь он убьет меня".
Он опускается на колени в песок рядом с ней. За его глазами стоит бесконечная ночь.
Острие ножа утыкается в джемпер, прикрывающий ее живот. Одна из смертельных ран Петры была нанесена почти в то же самое место. Если он сместит нож на несколько дюймов влево, удар рассечет ее абдоминальную аорту.
Синклер берется за край ее джемпера и аккуратно разрезает его посередине, снизу до ворота. Джемпер распадается на две половинки, как открытый жилет.
Он снова уходит и на сей раз возвращается, неся банку из-под печенья и ремень. Сняв с банки крышку, он ставит ее на песок, а потом быстро переворачивает и перемещает ей на живот, отверстием вниз. Когда Синклер переносит емкость, Кейт успевает заметить, как в ней мелькает что-то белое, и уже потом, почувствовав на своем животе щекочущее движение, догадывается, что это такое.
Мышки.
Мышки, запертые под перевернутой жестянкой, гоняются одна за другой по ее коже.
Взяв ремень, Синклер пропускает его под телом Кейт и над днищем перевернутой банки, затягивает и застегивает пряжку. Теперь жестянка притянута к ее телу и закреплена на нем так, что без помощи рук, а они связаны, Кейт никак не сможет от нее избавиться.
Он уходит в третий раз.
Потом она видит мерцающий свет: прыгающие на ветру и дожде языки пламени. Синклер возвращается с жарким, оранжевым огнем, лижущим его руки.
То, что она приняла за ветку, оказалось факелом, и теперь этот факел зажжен. Он смочил его бензином из канистры и поджег зажигалкой "Зиппо". Просто так в такую погоду огонь бы не разгорелся.
На сей раз, чтобы она его услышала, Синклеру приходится кричать.
– Это способ надежный, ты мне поверь. Тут уж никто не устоит, тут любой будет умолять о пощаде. Это называется "железный котел".
Он подносит факел к жестянке.
– Все очень просто. Этот край банки, дальний от мышек, нагревается очень быстро. Мышкам становится жарко, и им это не нравится. Они хотят убежать, но как? Банка железная? И вот им не остается ничего другого, кроме как прогрызть себе путь наружу. Сквозь твой живот!