Схватка

К счастью, Атли чесала кота недолго — это просто было приветствие на ее языке. Приветствие — как к равному и кот это, кажется, понял. Он привстал и основательно потерся о ее сапоги.

Она распрямилась, взглянула мне в глаза.

— Начался пожар, и я решила, что это… — Дочь Сандера помедлила, пытаясь найти нужное слово. — Что это уловка.

— Уловка?

— Да, степной волк, уловка, чтобы отвлечь придворных и сделать с тобой нечто… ты понимаешь, что именно сделать.

— Убить.

Она кивнула порывисто.

— Я собрала всех, и примчалась сюда.

Добрая девочка решила, что меня могут убрать под шумок пожара. Что ж, это вполне могло случиться.

— И что ты увидела?

Атли содрогнулась, показала рукой в сторону степняков.

— Присмотрись. Вон пара собачьих блох!

Я проследил ее руку. Среди серебряных личин выделялись два бледных человеческих лица. Не степняки, волосы каштановые, длинные, одежды богатые — дворянские. На скулах ссадины от свежих побоев. Руки связаны — да, точно, связаны перед собой. Подле них старик с суровым взглядом, в серебряной блестящей кольчуге с эполетами. Ближайший соратник Атли, как же его… Мескатор! Заслуженный аксакал с саблей на боку, опасный и жесткий, как и все степняки.

— Вроде бы молодые дворяне… Зачем ты велела их связать?

— Да, придворные Варлойна… Они не убивать тебя явились, нет, волк.

— Поясни толком.

Она с шумом втянула воздух, крылья носа трепетали. Кот ощутил ее гнев, и тонко мявкнул.

— Эти бездельники играли в Варлойне в кости!

— В кости?

— Да, волк, в кости! Один проиграл другому, и тот, кто выиграл, захотел развлечься, а второй со смехом согласился. Они пресыщены удовольствиями жизни, и простые ставки им уже неинтересны…

Я не понимал.

Атли сказала звенящим голосом:

— Они играли на желание, Торнхелл, и выигравший возжелал жизнь собаки. В Варлойне много собак. Они взяли одну, связали ей лапы и морду и тот, кто проиграл, пытался закопать ее живьем неподалеку от твоей башни.

— Ладушки-воробушки…

— Живьем, Торнхелл… Живьем!

— Мастер Волк? — Я увидел, как, распахнув дверь первого этажа, на лужайку выбрался Шутейник, за ним поспешал Бернхотт, оба вооружены — гаер двумя гладиусами, Лирна — тяжелым палашом.

Я поманил их взмахом руки, стараясь, чтобы мой жест не выдал паники, ибо я, кажется, понял, что сейчас будет.

Оба пленника, стряхнув оцепенение, вдруг закричали наперебой:

— Господин архканцлер! Господин архканцлер! Именем Умеренных требуем нас освободить! Помогите нам, господин архканцлер! Ваше сиятельство!

Я пригляделся. Ба, да оба — мои бывшие младшие секретари! Золотая местная молодежь. Именно такие в моем мире забивают до смерти бомжей, снимая действо на смартфон и смакуя подробности, именно такие участвуют в гнусной забаве — в охоте за собаками. На деле — и то и другое всего лишь попытка слабого внутренне человека, гнусного, мразотного, черного от рождения, утвердиться за счет унижения или убийства слабейшего. Ну а кто слабейший, кто не окажет сопротивления, у кого нет родственников или хозяев, что могут настучать по голове? Конечно же, это бомж… или бездомный пес.

— То, что они совершили, карается в Степи смертью, — негромко сказала Атли.

Это я уже понял.

— Но собаку вы спасли?

— Спасли, серый волк. Мы вовремя достали ее из ямы. Но это уже не имеет значения. Животное невинны, Торнхелл. Мы можем охотится на них ради мяса, или убивать старых и немощных, или отстреливать хищников… Но за такое, что сделали эти двое, у нас в Степи — смерть.

Почему-то считается, что дикие или кочевые народы не имели понятия о гуманизме, хотя это не так. У всех у нас прошит моральный императив. Одно дело, когда в Азии собаку пускают на суп, второе — когда животное подвергают мучительной смерти ради садистского удовольствия. Первое — национальная традиция, вскормленная сотнями лет недоедания, второе — гнусное наслаждение деградировавшего разума.

— Здесь не Степь, Атли.

Она отступила на шаг, взгляд ее затвердел:

— Ты хочешь остановить нас?

Она уже все решила.

Шутейник и Бернхотт подбежали, встали рядом со мной, по обе руки.

— Мастер Волк?

Мы стояли втроем напротив дочери Сандера, причем Шутейник, избоченясь, положил руки на оба клинка.

Я придвинул к себе бочонок с дивным финиковым вином и сел, нащупал кошачий мягкий загривок и запустил туда пальцы. Голос Атли прозвучал громче:

— Ты хочешь нас остановить?

— Господин архканцлер! — тонкими, свистящими голосами звали мои бывшие секретари. Они все понимали, в эти последние минуты своей жизни, они скулили и молили, один упал на колени, но его снова вздернула на ноги могучая рука степняка.

Молодежь. Совсем пацаны, лет по восемнадцать-двадцать. Я в их годы тоже чудил, конечно, но мои выходки никогда не были связаны с садизмом. Я не святой, о нет, но дела мои чудные были связаны, в основном, с любовными похождениями, которым, признаюсь, я отдавался несколько чрезмерно (настолько чрезмерно, что меня несколько раз ловили по всему городу чтобы избить или женить).

Алые смотрели на меня, ожидая приказов. За деревьями я видел еще горцев Шантрама — тех, кто охранял мою ротонду в парке. Всего около десяти человек. И степняков десять. И среди них — женщина, которая мне интересна. А на кону — жизнь империи. Жизнь империи против двух мразей, которые уже никогда не исправятся, не станут лучше, потому что сгнили еще на корню, потому что родители допустили…

Сейчас я прогнусь под желание Атли.

— Ты сама хочешь это сделать?

Углы ее губ дрогнули, взгляд стал мягче.

— Нет, я не стану пачкать руки о плесень. Мескатор сделает это. Поверь, им будет не очень больно.

— Уведи их подальше за деревья.

— Господин арх… архканцлер! — А этот вскрик донесся со стороны площади. Сенешаль Грокон мчался, переваливаясь, поддерживая вздутое чрево обеими руками. В глазах его — ранее насмешливых — плескался ужас.

Я встал, сенешаль приблизился, выкрикнул:

— Остановите кровопролитие, господин архканцлер, там мой единственный сын! Светом Ашара заклинаю! О боги, это всего лишь собака! Я заплачу двадцать тысяч! Умеренные заплатят тридцать!

Я покачал головой:

— Отведи их подальше за деревья, Атли.

Из глаз Грокона полились настоящие слезы, наверное, первые не фальшивые слезы за все годы его сознательной жизни.

— Варвары! Варвары! — закричал один из мажоров, верно, сын Грокона. Он продолжал выкликать это оскорбление, когда степняки под водительством Мескатора поволокли дворян за деревья.

— Варвары! — выкрикнул и Грокон, и ринулся к сыну. Бернхотт поймал его за ворот кафтана, опрокинул на тропу и надавил коленом на шею. Глаза сенешаля вращались, изо рта неслись хрипы. Наконец, полубезумный взгляд зафиксировался на мне. Взгляд был страшен и обещал мне скорую гибель. Я понимал, что приобрел искреннего и деятельного врага, но ничего не мог поделать. Да и смог бы — не захотел.