Сибирь

— Чулым. Многоводная река, рыбная. И больше чем на тысячу верст судоходная. По большой-то воде чуть не до Ачинска суда могут плавать.

— Рыбачили здесь?

— Как же, рыбачил. А знаю реку не только по рыбалке. Ходил по ней с устья и почти до верховий с экспедицией путей сообщения. Шишков Вячеслав Яковлевич, техник, водил артель. Хороший человек, не забыть. Он тоже вроде из тех же мест, что и вы.

— Встречать не доводилось.

— Белый свет велик.

Лукьянов пригасил скорость, и Акимов понял, что вот-вот они остановятся на ночевку. К вечеру стало подмораживать, серое, непроглядное небо по горизонту посветлело, снег под лыжами поскрипывал и посвистывал сильнее, чем днем.

Пересекли закованный льдом Чулым и вошли в прибрежный лес. Вдруг откуда-то издали послышался говор людей. По сплетению голосов, по эху, которое чутко подхватывало все звуки и разносило их по лесу с мощным отзвуком, было ясно, что разговаривают не два, не три человека, толпа.

— Что за светопреставление? — оглядываясь, сказал Лукьянов. — И смотрите, печку растопили, видать, уходить не собираются.

Акимов уже заметил, что труба избы как бы фонтанирует клубами светло-сизого дыма, прошитого непрерывными струйками огненных искр.

— Как поступим дальше, Степан Димитрич? — спросил Акимов.

— Вы оставайтесь здесь, а я подойду узнаю, что за сходка. Тогда и сообразим.

— А не лучше ли обойти сразу, Степан Димитрич?

— Ночевок поблизости нету, Иван Иваныч. До Кусковой — и до Новой и до Старой — к полночи можно добраться, но, по правде сказать, не хотелось бы. Урядник там проживает. Назначен еще осенью четырнадцатого года, как и у нас в Лукьяновке. А до Окентия сил у нас не хватит добрести без отдыха.

— Идите. Я буду ждать.

— Пойду. Уж если они не покинут избу на ночь, не уйдут в деревню и выхода не будет, изображу вас моим городским связчиком. Приотстал, мол, немножко.

Вот-вот подойдет.

— Что ж: давайте. А зовите меня в таком случае Гаврилой.

— Гаврил Гаврилычем. Техник опять же по путям сообщения. Летом, дескать, экспедиция пойдет. Смотрели, что и как. Все тут знают по Чулыму, что я с Шишковым ходил.

— Подходит, Степан Димитрич. Идите.

Лукьянов ушел. Акимов слегка отступил от колеи, проложенной лыжами Лукьянова, встал за толстый, в два обхвата тополь, прислушивался. Вот говор смолк, притихло эхо, и Акимов понял, что Лукьянов подошел к избе и здоровается с мужиками.

Прошло, пожалуй, не меньше получаса, когда Акимов услышал скрип снега и между стволов сухих тополей замелькала фигура Лукьянова.

— Ну и потеха же, Иван Иваныч, — весело заговорил Лукьянов, — И смех и грех. Мужички кусковские.

Третий день скрываются здесь от полицейского наряда.

И сам Иван Егорович Зайцев тут же. По Чулыму он знаменитый рыбак, хозяин этой избы.

— И много их, мужиков-то?

— Да целых семнадцать! — рассмеялся Лукьянов. — Все не входят в избу, спят по очереди. Охотничают, рыбачат.

— А в чем дело? Что у них произошло?

— А произошло вот что, Иван Иваныч. В Дороховой солдатки самовольно вскрыли казенный амбар с хлебом и поделили его. Ну, вызвали солдат для расправы из Томска. А только над кем расправу-то будешь учинять? Пока солдаты ехали, бабы так хлеб попрятали, что как те ни искали, ни одного зернышка не нашли. А самое главное, спрашивать не с кого. Ну, сельского старосту арестовали, увезли в город. Судить будут по закону военного времени. Видимо, дадут мужику каторгу. А пример-то заразительный. На днях пытались будто захватить хлебный амбар и в Ворониной Пашне. Начальство-то и затревожилось не на шутку. Поступил приказ: сколотить из не призванных в армию мужиков и уволенных по ранению солдат команды и назначить по селам на охрану хлебных амбаров.

А их тут много: в Пышкиной Троице, в Казанке, в Митрофановке, в Малой Жирове… Амбары все военною ведомства. Вот мужики-то и всполошились. В бега, значит, ударились. Хотят пересидеть здесь тревогу. И так скажу вам: правильно всполошились. Ехать в чужие села для такой службы только самый последний подлец согласится. Незавидная работенка! Да и не безопасная.

Могут ведь такой охране и голову свернуть. Видали, какая забавная история приключилась?!

Лукьянову явно был по сердцу поступок кусковских мужиков, решивших оказать полицейским властям сопротивление. Он рассказывал обо всем бодрым голосом и с довольным смешком.

Акимов слушал Лукьянова и думал про себя: "Уж это ли не свидетельство роста антивоенных настроений?!

И где? В самой глубине Сибири, в таежной глухомани.

Тут, возможно, люди ни одного большевистского слова не слышали, а действуют прямо по-большевистски. Прав Ленин, тысячу раз прав, когда он утверждает, что нашим идеям сама действительность будет расчищать путь".

Приподнятое настроение Лукьянова передалось и Акимову.

— Ну как там мужики, принимают нас на ночевку? — спросил он.

— Да что вы! Сами, говорят, потеснимся, а гостю место найдем. Как же можно иначе?

— Раз так — двинулись, Степан Димитрич, — сказал Акимов, не испытывая никаких опасений, что тут может произойти у него какое-нибудь осложнение.

Мужики толпились возле избы. Даже те из них, которые были в избе на отдыхе, поднялись, чтобы повидать Лукьянова с связчиком. Одни знали Степана как рыбака и охотника, другие — как проводника экспедиции Лихачева и партии управления путей сообщения.

Около навеса горел костер. Многие мужики сидели на сутунках и чурбаках, курили возле огня, присев на корточки, переговаривались. Теперь уже не так громко, как до прихода Лукьянова.

Акимов окинул взором мужиков. Сумерки уже надвинулись, но были еще не настолько густыми, чтобы не различать лиц людей, их одежду, обутку, уловить возраст.

С первого взгляда Акимов определил, что собрались тут люди немолодые. На него смотрели бородатые, морщинистые лица, с отпечатком трудной жизни, которая выпала на их долю. Мелькнули три лица помоложе.

Это бывшие солдаты. Один из них был без руки, второй — на деревянной ноге, а у третьего снаряд скосил подбородок и на щеках лежали красные рубцы, не успевшие еще по-настоящему зажить. Одежда на мужиках была пестрой. Несмотря на морозы, некоторые одеты не в полушубки, а в зипуны, а двое из бывших солдат — в подрезанных шинелях.

— Проходи, Степаха, с гостем в избу. Там все-таки можно скорее обогреться, — хрипатым голосом сказал мужик в зипуне, несколько отделившись от остальных.

— Ты не хлопочи, Иван Егорыч. Мы ведь не замерзли. На ходу-то знаешь как греет, — ответил на приглашение хозяина избы Лукьянов.

— А все ж таки… Проходи, земляк, будь у нас как дома, — обратился Иван Егорыч к Акимову, и тот заметил, что мужик ощупывает его глазами с ног до головы.

— Не беспокойтесь, спасибо, — сказал Акимов и развязал постромки лыж, поставил их стоймя, рукавицей обтер меховую обшивку, потом воткнул в сугроб.