Сибирь

Когда среди крестьян Сибири началось движение за выход из сельских обществ на отруба, Кузьма Новоселов, муж Зины, не устоял против соблазна жить рядом с наделом, не только дневать, но и ночевать на земле.

Слава богу, труд их с Зиной принес-таки свои плоды: хлеба своего хватало до нового, в хлеву появились овцы и свиньи. О богатстве Кузьма не мечтал, но ему хотелось быть ровней с другими, выбиться в "середнее сословие крестьян-мужиков". Тут, на отрубах, все было ближе для достижения такой цели, взлелеянной в думах.

Но судьба рассудила по-другому. Всего лишь неполных два года прожил Кузьма на отрубах. Грянула война. В первую же мобилизацию Кузьму призвали. А потом — кратковременное пребывание в учебном полку, маршевый батальон, фронт, бои и… безвестность. Шел уже третий год, как от Кузьмы не было ни слуху ни духу. Одному господу известно, что с ним стряслось: не то он погиб, не то попал в плен, не то, оказавшись обезображенным калекой, решил дожить свои дни гденибудь в доме призрения, не коверкая жизни своей жены-красавицы.

Катя все это узнала от Маши, из ее короткого рассказа еще там, на постоялом дворе в Михайловке, когда та решила, что местом их ночевки будет изба тетки на выселке.

Теперь, оказавшись в этой избе, она почувствовала неудержимое желание расспросить Зину обо всем, как можно больше узнать о ней, составить полное представление об этом затерянном в лесах Сибири маленьком поселке. "Все-таки любопытно, как тут живут, о чем думают. Проникла ли сюда хоть маленькая искорка революционного настроения", — рассуждала про себя Катя.

Зина с помощью сынишки быстро собрала на стол, вскипятила самовар и пригласила девушек ужинать.

Присматриваясь к ловким, плавным, очень рассчитанным движениям Зины, Катя про себя определяла возраст женщины. "Ей лет двадцать восемь, от силы тридцать", — думала она. Когда Зина вышла за чем-то в сени, Катя решила проверить себя, спросив Машу.

— Двадцать девять лет ей, Катюш. А Кирюшке десять. Ну а дядя Кузьма, по-моему, на один год старше тети Зины, — ответила Маша.

Как всякая добрая, предусмотрительная хозяйка, Зина умела угостить, кое-что приберегла на такой случай. На столе было заливное из свиных ножек, соленые грибы и огурцы, жареная картошка, черная смородина в медовом соусе, свежеиспеченный хлеб, хотя и ржаной, но такой духмяный, вкусный, что аромат его перебивал даже запах укропа в огуречном рассоле. Чего не было, так это чая.

— Вместо чая пьем сушеный малиновый лист. Всетаки не голая вода, извиняясь за скромность угощения, сказала Зина.

— Да что вы, Зина! Вон вы сколько всего выставили. В городе давно уже отвыкли так есть, — сказала Катя, все больше и больше чувствуя расположение к молодой женщине.

Ну а дальше разговор пошел как-то сам собой, Кате не потребовалось и вопросов-то задавать. Зина рассказывала обо всем охотно, с полной откровенностью, чувствуя, какой искренний интерес питают ко всей ее жизни городские девушки.

— Голодом пока не сидели, нет! Сказывают: в городах-то край подходит. А у нас как-никак все свое!

Картошка, капуста, овощ разный, грибы вот. И брусники насобирали. А вот с чем худо — с одевой. У менято кое-что было, ну, обхожусь, худо-бедно. А парень-то растет. Ему штаны надо, сапоги надо, полушубок, шапку надо. А где их взять? У Кузьмы-то и у самого ничего не было, а если что и осталось, — давным-давно перешила. А он у меня непоседа, бедовый, на нем все как на огне горит. — Зина ласково поглядела на притихшего за столом сынишку. Кирюшка потупился, покраснел, дергал себя за светлый чуб. Зина продолжала: — Зато уж и помощник он у меня! Во всем, во всем.

И на полях, и во дворе, и на огороде. Без него лихо бы мне было! Порой и знаю, что мучаю его работой, непосильно десятилетнему за взрослыми тянуться, а что делать? Нас ведь все-таки трое…

И тут Катя впервые обратила внимание на печь, Там кто-то шебаршил, трогал занавеску, и она колыхалась. Зина поймала ее вопросительный взгляд, пояснила:

— Свекровь со мной живет. И не так уж сильно старая, а болеет, ухода за собой требует.

— Ну, а сын-то грамоте учится? — спросила Катя.

— Ох, и не говорите! Уж так меня это точит — слов не нахожу. Пока не учится. Школы на выселке нету, а отправить его в село — тоже мне не с руки. Надо его во что-то одеть, обуть, на квартиру к чужим людям поставить, платить за это. Да и с кормежкой непросто.

Тут-то, дома, когда: сыт, когда немножко и недоел — не умрет. А там-то и это надо дать и то привезти. А самое-то главное: как я без него? Мне и дров не с кем будет напилить. И опять же знаю — необходимо парня грамоте учить, а как? Сама-то я три зимы в школу ходила, не скажу, что хорошо грамоту знаю, а все-таки все, что нужно, и сосчитаю и напишу, а при случае и другим даже помогу…

— А мне мама букварь купила, и я все буквы выучил, — робко похвастался Кирюшка и снова покраснел и потупился.

— Вот и молодец! Теперь из букв слова учись составлять, — сказала Катя и ласково погладила мальчика по его мягким волосам.

— Пробуем мы! Да времени-то у нас с ним недохватка. Иной день так он у меня намучается, что едваедва дотянет ноги до постели и засыпает как убитый…

"Ах, как тебе непросто, как тебе трудно!" — заглянув Зине в ее широко открытые глаза, с сочувствием подумала Катя.

Вдруг за окном залаяла собака, сердито, остервенело.

— Кто-то идет, — несколько встревоженно сказала Зина, порываясь встать из-за стола.

— Мам, я сбегаю встречу, — рванулся Кирюшка и в одно мгновение накинул на себя шубу, нахлобучпл шапку.

— Не боится? — вопросительно поглядывая на Машу, спросила Катя.

— Отчаянный! — воскликнула с гордецой в голосе Зина.

— А все-таки… вечер… темно, — сказала Маша и поднялась. Как и Катю, Машу сейчас беспокоило одно: не вздумал ли Карпухин искать их на выселке? Лукато, конечно, не выдал девушек, он обещал это твердо, но вот зубоскал-старик не только мог рассказать, куда они направили путь, но небось еще и поддел Карпухина: ты, дескать, Аника-воин, девок и тех не мог уберечь…

В замерзшие окна, заткнутые клочками кудели, донесся скрип полозьев и бойкий голос Кирюшки, старавшегося умерить рассвирепевшую Пальму.

— Ты сиди, Маша, — усадила Зина племянницу на прежнее место и подошла к окну, тщетно стараясь хоть что-нибудь рассмотреть. — Ну, кто приехал, тот уже все равно нас не обойдет, — махнула она рукой и вернулась к столу.

Запыхавшись, вбежал Кирюшка, с тревогой крикрул:

— Мам, к тебе зачем-то Евлампий Ермилыч!..

Зина встала, повернулась к полураскрытой дверп, смотрела туда, в сени, и лицо ее вдруг сделалось напряженным, каменным.