Сильнее

– Спасибо вам, – сказал в конце один из агентов. – Не возражаете, если мы заглянем позже?

Я кивнул, и они ушли. В тот момент мне было плохо. Но я был рад. Я сделал все, что мог, и чувствовал себя хорошо, будто я был частью команды. Я повернулся к отцу, который тихо сидел в углу:

– Ты думаешь, я помог?

– Ты помог, – сказал он, – Не думаю, что до разговора с тобой у них вообще было понимание, кого надо искать.

Это не имело никакого смысла для меня. Этот парень стоял в толпе. Повсюду были камеры. Как они могли не знать, кто это был? Как я мог быть единственным, кто заметил?

Мой брат Тим позже сказал, что он подслушал разговор агентов ФБР у лифта, когда те уходили.

– Что думаешь? – спросил один из них. – Тот парень сейчас под кучей обезболивающих.

– Это лучшие сведения, что у нас есть, – ответил другой.

Агенты вернулись спустя несколько часов. В этот раз они взяли с собой несколько фотографий. Это было поздней ночью, и в больнице было тихо. Я сидел на кровати в ярком свете двадцать минут, изучая фотографии с лицами подозреваемых. Я сдавал их обратно. Никто из них не был похож на парня, которого я видел. Если агенты и были разочарованы, они этого не показали.

– Я хочу увидеть Эрин, – сказал я, когда они ушли.

Эрин только приехала в комнату Мишель, когда узнала по телефону, что я пришел в себя. К тому времени когда она вернулась, агенты ФБР беседовали со мной. Затем моя семья пожелала увидеть меня. Затем агенты снова вернулись.

Было около полуночи, когда семья осталась со мной наедине. Сестра Эрин, Гейл, помнит, как смотрела в дверной проем и видела, как мы сидели на кровати, шептались, наши головы были близко. Два охранника находились снаружи комнаты, но, помимо этого, в больнице было спокойно, пока медсестра не зашла проведать меня.

– Не могли бы вы дать им минутку? – попросила Гейл.

Она согласилась. Медсестра позволила нам посидеть вместе, под единственным лучом света, в окружении шнуров и трубок, тянущихся ко мне. Я не знаю, что сказал. Я был разбит; Эрин не знала покоя два дня. Я надеюсь, что сказал: «Я люблю тебя».

Хотя, скорее всего, я сказал: «Спасибо, что ты здесь».

«Это было единственное место, где я хотела бы быть в тот момент». Это то, что Эрин сказала мне позже. Она сказала, что когда увидела мою улыбку, то поняла, что я все еще был ее близким человеком. И она поняла, что это то место, где она хочет быть. Со мной.

_____

Той ночью я не мог заснуть. Когда агенты ФБР приехали в среду рано утром, я не спал. Они снова принесли мне пачку фотографий, ничего не объясняя. И снова я изучил каждое лицо. Никто не был похож на того парня, и лишь несколько соответствовали моему общему описанию. Я думаю, что они искали сообщников. Они хотели знать, видел ли я кого-нибудь из них в толпе. Я сказал им, что нет. Парень был один.

– Мы бы хотели сделать фоторобот, – сказали они.

– Конечно, – ответил я.

– Но только после операции, – сказала медсестра.

Первоначальная ампутация моих ног была экстренной мерой. Они срезали плоть и закрыли раны, чтобы спасти мою жизнь. Теперь мне нужна была штатная операция остальной части моих ног и снятие показаний для создания протезов. Было необходимо, чтобы остатки моих ног были равной длины. Со временем это поможет предотвратить боль в спине и пояснице – распространенную проблему людей с искусственными ногами.

– Чем лучше пройдет операция, – объяснил хирург, доктор Джеффри Кэлиш, – тем легче будет снова ходить.

А это было то, чего я хотел. Я хотел ходить.

Операция заняла несколько часов, доктор Кэлиш отделил каждый слой моей кожи, ткани и мышц на моих ногах. Он сделал каждый слой немного короче, чем тот, что находился рядом, делая каждый новый наружный слой длиннее. Наконец, он спилил концы моих бедренных костей и закрыл мои мышцы, артерии, тканевый слой и нервы вокруг них. В последнюю очередь он сшил мою кожу, чтобы предотвратить попадание чего-либо внутрь. Стало похоже на две сосиски. Когда я проснулся днем, я был на 4 дюйма короче, а мои ноги горели от боли. Окровавленные бандажи были обернуты вокруг ног, но никаких швов не было. Раны будут открыты еще несколько дней, чтобы кровь и жидкость могла выходить наружу.

Когда из ФБР пришли составлять фоторобот, медсестры не были особо рады.

– Пусть решает Джефф, – сказали они ФБР, глядя на меня, явно пытаясь убедить меня отправить их обратно.

Они хотели поймать подрывника так же, как все, но я был в неловком положении. Я только проснулся после главной операции. У меня кровоточили раны. Я был восприимчив к инфекциям, инфарктам и сотням других медицинских терминов.

Я ненавижу медицинские термины.

Но я хотел составить фоторобот. Я хотел внести свой вклад. Мы обсуждали это снова и снова: говорили, удаляли, рисовали. Останавливались, когда я пытался представить лицо убийцы, морально загруженного парня, что уставился на меня, втайне возбужденного тем, что он собирается отнять мою жизнь. Это заняло два часа, но в конце я был поражен. Рисунок выглядел точно как тот парень, что стоял около меня.

В тот вечер пресса заявила, что полиция нашла подозреваемого по видео с камеры наблюдения в магазине около места происшествия вместе с возможным соучастником. Мое описание оказалось необходимым для расследования, сказали они, потому что эксперты ФБР просиживали сотни часов за снимками, отсеивая тысячи лиц. Было необходимо сузить охват.

Я не знаю, правда ли это. Я встречаюсь с ФБР каждый месяц, как и многие другие жертвы, поэтому они могут попросить меня написать что-то по делу или задают мне несколько вопросов, если нужно, но они не объясняют мне почти ничего.

Однако со штатными и местными копами я говорил все время. Я встречался с ними на благотворительных мероприятиях, или они подходили и жали мне руку во время прогулок.

– Мы слышали о том, что ты сделал, – говорили они мне. – Идентифицировал этих парней.

– Ничего особенного, – говорю я. – Я лишь хотел сделать свою часть работы.

– Нет, Джефф, – отвечали они мне. – Это было куда важнее.

Иногда я чувствую, что они хотят сказать мне больше, но не могут. Я понимаю. Это расследование продолжалось долго. Об этом не должны все знать, а я гражданское лицо. Мне не нужно знать всего.

– Тебе стоит гордиться, – говорят они мне. – Ты большая часть всего этого. Ты сдвинул дело с мертвой точки.

– Хорошо, хорошо, – говорю я. – Но герои – это вы, парни. Вы пригвоздили их.

– Нет, – всегда говорят они. – Мы не герои. Мы лишь выполняем нашу работу.

6

Люди часто хотят знать, как я чувствовал себя в те первые дни. Чувствовал ли я вину, что не смог сделать больше, чтобы предотвратить взрыв? Был ли я зол? Был ли я напуган? Был ли я «по-бостонски силен»?