Сильнейшие

Путь давался ему без труда — все-таки жизнь у дикарей закалила изрядно, и пока еще не успел позабыть, что такое дорога. Грис — черная с подпалинами — оказалась на диво послушной, и, в общем, сидеть на ней было почти удобно.

Подросток упрямо старался держаться неподалеку от Этле, прилагая массу усилий, чтобы она этого не заметила. На привалах устраивался шагах эдак в пяти от нее, и смотрел исподволь, напрягал слух — вдруг скажет что-нибудь важное? Что именно надеялся услышать, и сам не знал. Благодаря этой постоянной слежке первым заметил огромного пятнистого паука, примостившегося у девчонки над головой — Этле сидела, спиной прислоняясь к стволу, невзирая на предупреждения, что так делать не стоит.

Навыки, приобретенные рядом с воинами Ауста, не прошли даром — Огонек схватил тяжелый сучок и швырнул в паука, сбивая его наземь.

— Ты что?! — закричала девушка, вскакивая. Она явно решила, что полукровка сошел с ума. Тот растерянно улыбнулся, не зная, как девушка отнесется к многоногому чудищу — но та сама заметила паука рядом, среди редкой травы. Взвизгнула, отскочила. Огонек поспешил к ней, палкой загнал тварь подальше в заросли.

— Он ядовитый, — неловко сказал.

— Ну и пусть. Зря ты его сбил, — с неожиданной злобой произнесла Этле. — Пусть бы кусал, чем сильнее, тем лучше — надоело так жить!

— Да не умрешь от его укуса, только долго болеть будешь, — вздохнул подросток, чувствуя себя кругом виноватым.

Теперь он уже остерегался подходить близко — похоже, его общество совсем неприятно девушке. Однако ночью, когда развели костры, Этле подошла и села рядом с ним — так близко, как садились северяне обычно. На юге расстояние между людьми было меньше… Трещал пересмешник, подражая ночным и дневным птицам. Порой свирепая радость слышалась в его смехе и щелканье, и звуки разносились по ночному лесу, вызывая мурашки у людей.

— Я скоро умру, — сказала Этле.

— Почему?!

— Чувствую. Я сильно виновата перед Айтли. И даже не знаю, сумею ли искупить эту вину… успею ли. Я с радостью убила бы всех южан…

— Почему? — Огонек поразмыслил, стараясь не сказать ничего обидного: — Разве ВСЕ причинили вам зло?

— Ты намерен поучать меня? Не смей говорить о том, чего не понимаешь, — голос девушки, только что ломкий, больной, жестким стал и холодным. — Не каждый паук кусает человека, но из паучьего гнезда никогда не выйдет бабочка!

— Причем тут бабочки… Ладно, прости, — Огонек печально посмотрел на девушку, которая бездумно уставилась в огонь.

— Я в самом деле скоро умру, — задумчиво проговорила девушка, уже не сердясь. — Способность видеть будущее — редкий дар среди уканэ. Прошлое видят чаще… и мы с братом могли. Но сейчас его нет, а я вижу вперед. Там только дымка, и нет ничего — ни одного знакомого лица… пятна и тени. Наверное, это смерть.

— Когда я жил на юге, — начал было подросток, и поперхнулся. Но нет, Этле спокойно смотрела в огонь. — Когда я там жил… я мало что видел. Но слышал о смерти одного мужчины из Сильнейших — его сожгло изнутри собственное пламя, когда он захотел взять слишком многое. А с чего тебе умирать? Ты совсем юная, у тебя нет врагов…

— Думаешь, нет? — сжала она тонкие губы. — Жаль. Врагов нет только у ничего не стоящих…

Больше не разговаривали. До полуночи болтал с Шику — молодой северянин старался развеселить полукровку, и это ему удалось. Он умел показывать разные штуки — раковинка цветная невесть куда девалась из его ладони и оказывалась почему-то в поясе у Огонька. Или два конца разорванной веревки неожиданно срастались в одно. Силой тут и не пахло… но как же тогда получаются чудеса??

Утром полукровка заметил, что Лачи как-то особенно пристально смотрит на него. А ведь до сего дня в пути почти не уделял подростку внимания — по большей части погружен был в собственные думы.

Огонек ответил достаточно дерзким взглядом. Уж больно не нравилось, как поступили с Этле… хотя она виновата, конечно. Кираи сказал — она не должна была бежать… но попробуй, усиди на месте, когда над шеей занесено лезвие!

Лачи подъехал к подростку поближе — тропа была узкой, и грис неторопливо шли почти в самом конце кавалькады, так, что никто не мог слышать разговора всадников.

— Не против побеседовать немного?

— Не против. Только скажи, эльо, что будет в долине, куда мы едем.

— Тебя беспокоит что-то? — Лачи прищурился, внимательно, чуть склонив голову на бок.

— Нет. Но Кави остерегал меня.

— От чего?

— Он и сам не мог понять. Наверное, от южан. О чем ты хочешь говорить с ними, эльо?

— А ты заметно подрос, — одобрительно проговорил Лачи. — Пожалуй, с тобой можно говорить полностью откровенно — поймешь, и не испугаешься. Я кое-что расскажу. В долине Сиван будет сложно. Между нами сейчас мир… если можно так выразиться. Мы примерно равны по силе… были все время. Но когда появился он, равновесия не стало. Если он по-настоящему станет взрослым, они смогут одержать верх.

— Он — это кто?

Хотя Огонек знал ответ.

— Ты ведь слышал про реку Иска. Там погибло около тридцати человек… может быть, некоторые из них были повинны в излишней горячности. Но они не нападали первыми… да и вторыми напасть не успели.

Подросток хмуро рассматривал шерсть на макушке собственной грис. Было не просто тяжело — не оставляло назойливое, сосущее чувство: оборотень хотел убить и его. И понимал — бред, чушь, нелепица. Даже имени Огонька тогда не знал, какое там — и не подозревал, что на берегу реки Иска живут несколько человек, отказавшихся и от севера, и от юга. Понимал, но поделать с собой не мог ничего.

— Они ушли, посмели уйти, и поэтому тоже погибли, — тусклым голосом проговорил Огонек.

— О ком ты?

— О родителях. И тех, кто жил с нами…

— Ты прав. Не стоит нарушать… пусть не самый лучший порядок, быть может, но все же установленный на благо людей.

— И что же? Я знаю, что в долине будут южане.

— Ты не знаешь, что едет туда — он.

Огонек дернул повод грис — невольно, животное взвизгнуло и поднялось на дыбы.

— Зачем?! — воскликнул подросток, еле удержавшись в седле.

— Боюсь, что южанам надоело мнимое равновесие… Они хотят слишком многого. Хищники не договариваются между собой — они просто грызутся, и выживает сильнейший, — в голосе Лачи звучала острая горечь. — Север никогда не научится действовать так, по звериному…

Он ударил ногами в бока грис и поехал быстрее.

* * *

Женщина глаз не сводила с юноши впереди. Мальчишка… отказался одеваться, как все, и посланцы, и свита — в темно-синее. И попробуй, заставь… но цвет, выбранный им, об одном говорит — о вражде. Осталось надеяться, что северяне попросту ничего не поймут. Они уделяют кучу ненужного внимания плетеным побрякушкам и разнообразным узорам, но цвет для них мало значит.