Сильнейшие

— Говорят, в нас — Сильнейших — течет кровь Огненного зверя, особенно в оборотнях. На юге он не водится, и кана там нет. А дед говорит, глупость все это.

— А что такое этот зверь?

— Такой… кто ж его знает, — Кайе задумчиво потер щеку. — Дед говорит, он вообще не живой.

— Мертвый? — поежился Огонек.

— Да нет. Ненастоящий, не зверь вовсе. Да не знаю. Пушистый. Я его гладил.

— О!? — подросток вскинулся, с невольным восхищением глядя на собеседника.

— Когда на реку Иска ехали. Он маленький, с хвостом не длиннее руки. Горячий. Только опасный — между двумя нашими пробежал, так одного парализовало почти на сутки, а у другого полтела в ожогах. А ткань его штанов только чуть потемнела. Вот такая зверушка.

— И ты гладить ее не боялся?

— Я-то? Нет.

— Знал, что тебя не тронет?

— Откуда мне знать? Захотел — и погладил, — уголок рта пополз вверх.

— Значит, огненные звери тебя не трогают… А меня ты назвал Огоньком, потому что привычно? Чтобы я был… из твоей стихии?

— Захотел, и назвал, — сумрачно буркнул Кайе.

Когда рассвело, снова тронулись в путь. Возвращаться Огоньку не хотелось, хоть и замерз, устал и бок побаливал. Никогда не было так спокойно. Подумал — а сколько человек оценили бы, скажи он, что с Кайе Тайау спокойно? Нет, кажется, с ума он все же сошел.

— Вы всегда убиваете воров? — спросил о том, что давно мучило.

— Да. Это учит других.

— А если человек просто ошибся?

— Ошибся? — округлые брови вскинулись, и такое недоумение отразилось на лице, что Огоньку стало неловко.

— Бывает… и от отчаяния.

— Отчаяние! Если наш — пусть придет к нам. Или к другому Роду, если под их рукой.

— А если у человека нет покровителей?

— Сам виноват, что никто не захотел его взять. Нужно стараться стать нужным, а не воровать. Слабые и никчемные не должны жить. И те, кто вносит раздор, причиняет больше вреда, чем пользы.

— Жестоко это, — опустил голову, разглядывая наборную узду.

— Напротив… разумно. А некоторых своих защищают чересчур рьяно! — сердито проговорил оборотень. — Вот, например, Эниль давно было бы убить пора… из-за ее «доброты» половина грис болеет! Та, с сахаром, помнишь?

— А объяснить ей, ну, не дурочка же?

— Объяснить! — с непередаваемым выражением откликнулся Кайе. — Так они попрошайки… смотрят жалобно, а у нее сердце тает!

— А она видела когда-нибудь больную грис?

— Хм… — юноша задумался. Потом просиял.

— Ты умница! Она у меня получит…

Огонек подумал, а стоило ли давать подобный совет? Похоже, энихи способен последовать ему на свой лад…

Лес казался огромным и диким, но звериные тропинки встречались часто. Время от времени попадались молчаливые длиннохвостые птицы с перьями ярких расцветок. Кайе тоже как-то притих.

Вскоре им попались заросли орешника, окружавшие небольшую поляну. Огонек сорвал орех и попробовал укусить — тот был весьма твердым. Разгрыз все-таки, хоть и с трудом — внутри обнаружилось очень ароматное и сладкое зерно. С наслаждением надкусил, выгрыз сердцевинку.

— Да ты сам сладкоежка, не лучше грис! — фыркнул Кайе. — Такие есть… червячки ореховые. Они как раз внутрь забираются…

— Червячки?! — Огонек выронил орех.

— Что, не по вкусу? — рассмеялся заливисто.

— Лучше найди чего-нибудь поесть, — вздохнул Огонек. — Орехи — хорошо, но еще бы…

Кайе косо взглянул из-под разлохмаченной челки:

— Устал? Хочешь вернуться?

— Есть я хочу!

Юноша спрыгнул с грис — так внезапно, что Огоньку поначалу показалось, свалился. А в следующий миг оказался уже подле него, положил руки на спину Пены, стоя к Огоньку вплотную.

— Чудесно. Хочешь? Ищи, лови!

— Я не умею!

— Это лес, он слова «не умею» не знает! Ты же сюда дошел!

— Дошел, — задумался Огонек. Спрыгнул наземь. Прислушался, втянул носом воздух. Сказал смущенно:

— Порой мне кажется, что я то растения узнаю, то еще что понимаю о лесе. Но ведь неоткуда.

— На этой поляне у двух растений съедобные корни. У двух ядовитые, — негромко проговорил айо. — Пробуй понять, к чему потянет тебя?

Огонек обошел всю поляну, мучаясь у каждого цветка, чуть не у каждой травинки. Потом со злостью на собственную беспомощность, чуть не со слезами сказал:

— Не знаю я ничего! Вот эту гадость точно есть не буду! — указал на низкий кустик с лиловыми цветочками-звездочками и большими ажурными листьями.

— А хорошо, — низким, задумчивым голосом откликнулся кана. — От этого растения у тебя судороги бы начались, как у грис от сахара. Запомни его.

— Ой, — тихонько сказал Огонек.

Кайе поймал крупного кролика. В виде энихи охотился, скрывшись с глаз полукровки. Из седла извлек нож в черных ножнах, быстро снял шкурку с добычи. Костер разжег просто — руку протянув над сухими сложенными былинками, а потом уже подбрасывал толстые ветки.

— Странно смотреть — ты и огонь по раздельности, — сказал мальчишка. — А если в костер руку положишь?

— Я пока в своем уме.

Поев, отдыхали, спорили, глядя на облака — кто проплывает по небу? Потом все же собрались возвращаться.

Сумерки становились все гуще — по лесу погуляли хорошо… Огонек озирался.

— Вечереет… А ты тут не заблудишься, Кайе?

— Я не могу заблудиться. Я — кошка, не забывай этого.

— Предпочитаю тебя человеком, — одними губами откликнулся Огонек.

— И слух у меня тоже хороший.

Кайе умчался вперед. Огонек подумал, что обидел его, но кана скоро примчался с веткой, усыпанной сиреневатыми почками.

— На. Обостряет все чувства, только больше одной почки за раз не жуй. Начнешь от любого шороха вздрагивать. Так и свихнуться недолго.

До самой Асталы добрались, когда темнело — массивным силуэтом над домиками вставала Башня-Хранительница.

— А что она значит? — спросил Огонек, не сводя глаз с ее огромного темного тела.

— Ее построили первые поселенцы долины… когда заложили Асталу. С нее далеко видно. Хочешь?

— Конечно! Я не думаю, что боюсь высоты, — засмеялся подросток, встречая полный сомнения взгляд. И сам себе поверил.

Еще не смерклось, однако небо было — черное почти, и на западе ярко-оранжевая полоса становилась все уже. Подростки неторопливо ехали по улицам, и Огонек чувствовал себя хорошо — никто толком не мог разглядеть ни его, ни спутника. Не страшно от взглядов ему самому… и не бледнеют при виде Кайе Тайау.