Сильнодействующее средство

Рубикон был перейден.

Как-то воскресным вечером он нехотя выпустил Аню из объятий и, одеваясь, проговорил:

— Так больше продолжаться не может. Я не хочу.

— Адам, — прошептала Аня, — поверь, я все прекрасно понимаю. Если ты сейчас скажешь, что мы с тобой больше не увидимся, ты сделаешь меня очень несчастной, но я это приму и пойму.

Он повернулся и с чувством произнес:

— Нет, Аня, все как раз наоборот. У меня теперь осталось одно желание — быть с тобой до конца дней.

Адам медленно сошел с крыльца. Дул ледяной ветер, и под его порывами он вдруг пробудился и душой, и телом. Он понял, что ведет себя как жалкий трус. Решимость, которую он только что продемонстрировал перед Аней, в момент оказалась поколеблена страхом причинить боль жене и дочери. Он с ужасом представлял себе, как объявит им то, что уже давно назрело.

Адам возился с замком автомобиля, когда затрезвонил мобильный телефон. Он поспешно сел в машину и ответил на звонок.

— Где тебя носит? — Звонила Тони, она была в ярости.

Желая оттянуть неприятный момент, Адам сказал:

— Успокойся, я уже еду.

Тони пропустила реплику мимо ушей и взорвалась:

— Хедер тебя прождала почти час! На таком-то морозе!

— Хедер?

— Да, Адам, Хедер. Ты что, забыл, что днем отвез ее на каток? И должен был забрать ее ровно в четыре часа? Может, ты сейчас в другом часовом поясе, но мои часы показывают почти шесть. Ты говорил, что, пока она будет кататься, забежишь в лабораторию, — продолжала Тони. — Я звонила, но тебя там никто даже не видел. Пришлось самой за ней ехать. И не старайся придумать очередную отговорку. Лучше скажи правду. Хуже, чем то, что я думаю, быть уже не может. Так где ты столько времени пропадал?

Адам наконец вышел из оцепенения.

— Тони, — упавшим голосом произнес он, — нам надо поговорить.

— Хорошо, говори.

— Нет, не так. Не по телефону.

— Адам, не делай из меня круглую дуру, — возмутилась жена. — Я прекрасно знаю, что у тебя еще кто-то есть. И раз уж она так в тебя вцепилась, что ты готов заморозить собственную дочь, лучше уходи.

Жена резко умолкла, чем крайне озадачила Адама. Потом до него донеслись сдавленные рыдания. Наконец Топи выговорила:

— Только скажи, куда ее прислать.

— Прислать — что? — запинаясь, переспросил Адам.

— Повестку, черт бы тебя побрал, — сквозь слезы бушевала она. — Я обращусь к лучшему адвокату нашей фирмы по разводам, уж ты у него попляшешь.

— И что, мне даже не дадут сказать слово в свое оправдание?

— Конечно, Адам, — с горечью ответила Тони. — Как только суд назначит слушания.

Адам отключил связь. Он был в шоке. Вспышка праведного гнева, которым его только что обдала Тони, выбила у него почву из-под ног. И в то же время он вдруг почувствовал странное облегчение — больше ему не нужно собираться с мыслями, чтобы во всем признаться жене.

Но все его мысли отошли на второй план, а в висках застучала одна: «Хедер, малышка моя! Как же я мог с тобой так поступить?»

35 Изабель

1 января

Джерри меня поцеловал.

Должна признаться, я часто об этом мечтала, но не надеялась, что это когда-нибудь произойдет. В первый момент я так перепугалась, что практически онемела. И почти не чувствовала прикосновения его губ.

Я слишком боялась, что нас заметит отец, и никак не отвечала на поцелуй. Джерри, наверное, решил, что я совсем дикая.

Вообще-то, я такая и есть, ведь меня никто никогда не учил, как целоваться. Но я быстро поняла, что если чувствуешь к человеку что-то серьезное, то остальное получается само собой. И хотя наши объятия продолжались, наверное, тридцать миллисекунд — или даже наносекунд, — я быстро перестала ощущать себя неопытной.

Я вдруг забыла об отце и сама поцеловала Джерри. Это был самый чудесный момент в моей жизни. Вот только когда он опять повторится?

Мы быстро вернулись к дому, я заметила у заднего крыльца папу и небрежно помахала ему рукой.

Я так старалась не показать виду! А вдруг по лицу что-то можно было прочесть? Что, если папа заметил, что у меня чуточку дрожат колени?

Но он вроде ничего не заметил. Во всяком случае, никакого беспокойства не выказал. Он очень спокойно произнес: «Прахт, кажется, вздумал заговорить меня до смерти. Давай уйдем отсюда».

И мы ушли…

Изабель впервые растеряла способность концентрироваться на занятиях. Она витала где-то в облаках. Все ее мысли были о Джерри. Отец, вероятно, заметил неладное, но истолковал по-своему. Ученым свойственна задумчивость, решил он.

Даже в самом страшном сне Реймонду да Коста не могло бы привидеться, что мысли о Джерри Прахте способны вытеснить науку из головы Изабель.

Теперь она посещала только спецсеминары, необходимые для диплома, поэтому для присутствия Реймонда в аудитории не было повода. Он просто сопровождал ее по дороге в корпус Ле-Конт, а потом ждал ее выхода под дверью.

Изабель быстро определила, какая телефонная будка в корпусе лучше других защищена от посторонних ушей. Убедившись, что отец уехал, она бросалась звонить Джерри. Зная, что на карманные расходы ей выделяют гроши, тот немедленно перезванивал сам, и они болтали до того момента, как ему надо было ехать в клуб.

Верным признаком растущей привязанности являлось то обстоятельство, что они могли часами говорить обо всем на свете — и ни о чем конкретно. Изабель рассказывала, как у нее идут занятия, а Джерри пытался донести до нее, что ее науки — не по его уму. Однако она настойчиво разъясняла ему суть исследований, будучи уверена, что к концу объяснений он все прекрасно поймет.

К середине февраля Изабель уже корпела в лаборатории так много, что довела себя почти до истощения. Дошло до того, что даже Реймонд стал уговаривать ее сбавить темп, но она всякий раз отвечала: «Пап, пока не могу. Я, кажется, нащупала кое-что очень важное и как можно скорее должна получить результат».

— А отцу ничего не расскажешь? Даже не намекнешь? — с деланым возмущением упрекнул он.

— Прошу меня извинить, мистер да Коста, — отшутилась девушка, — но эта тема пока остается закрытой.