Синие берега

Но Вано бил, он бил по переползавшим между деревьями немцам. Трое, пятеро? Больше… Еще вон трое, еще… Вано бил, бил!

Теперь умолк и его автомат. Вано видел: немцы поднимаются!..

Андрей успел снять пустой диск и вставить заряженный. Не поднимутся немцы!..

Мария подобралась к Петрусю Бульбе. Он дернул головой, еще раз.

— Не шевелись! Не шевелись!

Он, наверное, и не слышал ее. Теперь он вытянул ноги, потом подогнул их, снова вытянул. Боль скрутила его, заставила сцепить зубы, что-то еще сделала.

— Не шевелись…

В голом окне, сквозь проступавший рассвет, уже виднелся синевший сад, и синевшие толстые тополя возле ограды, и небо посиневшее, скорее фиолетовое, и все это было безучастно к тому, что здесь происходило, словно сад, тополя, небо непричастны к жизни. Жизнь — только они, вконец изнуренные, полумертвые люди.

Напрягаясь, через силу, волокла Мария Петруся Бульбу к лестнице, тело его, тяжелое, потеряло упругость. Втащила на ступени. И когда выпустила из рук, поняла: делать ей нечего. Все в нем было убито — осколок мины пробил лоб, у левого виска, и со лба спускалась красная струйка; известковая пыль садилась на рану, и кровь стала бурой, потом черной. Только открытые глаза, в которых остановилось выражение боли, только глаза на мертвом лице были как бы живые.

Мария взобралась на середину лестницы.

На верхней площадке, упираясь ногами в ступеньку, сидел отделенный Поздняев. Теперь не только гимнастерка разодрана, и брюки разодраны, и виднелось грязное белье. Четверть часа назад он был ранен второй раз, пуля попала в бок. Он раскачивался из стороны в сторону, умеряя боль. В том месте, на ступеньке, где он сидел, налилась лужица крови, и он передвинулся, но вскоре и там появилось красное мокрое пятно. И он больше никуда не передвигался, сидел, тупо наклонив голову.

Мария слышала его тихий, глухой стон. Стон этот ничего не просил, даже воды.

— Ничего, миленький, — голосом матери, которая ничем не может помочь, произнесла Мария, глядя на отделенного. — Пуля вошла не глубоко. Было б чем, и я б вынула.

Отсюда, сверху, видно, что делается внизу. У правого окна, чуть отставив раненую ногу, отклонившись к простенку, в нескольких шагах от Андрея, по-прежнему стоял Вано. Он не сводил глаз с сада за окном. Немцев на виду не было, но они рядом. Все дело в том, кто кого выследит и кто первый ударит. Вано должен ударить первым. И он ударил.

— Вон сколько, да? Вон за теми яблонями прячутся! Вон они, да?.. запальчиво, самому себе выкрикивал Вано, словно желал удостовериться, что не ошибся. — Давай! Давай!

Очередь! Короткая. У ног Вано пустые расстрелянные магазины, один магазин с патронами торчал из кармана.

Вано выдернул из автомата опустевший магазин, извлек из кармана тот, полный. Магазин дрожал в руках Вано, и он не мог попасть в паз. Наконец, всё на месте. Всё! Он готов стрелять.

Мария отвернула от Вано глаза, снова взглянула на отделенного. Отделенный Поздняев сидел теперь неподвижно, по-прежнему опустив голову. Мария заметила, повязка на боку у него сместилась, и уже было поднялась на две ступеньки, чтоб поправить ее, но в эту минуту услышала стук под собой, внизу, и увидела: Вано, выронив автомат, схватился за живот и, подгибая ноги, повалился. Бегом спустилась она с лестницы.

Вано трудно посмотрел перед собой: сестра, Мария?..

— Я сам.

Он пробовал встать на колени, упал. Он не чувствовал, откуда исходила боль.

— Я сам, — повторил хрипло. И смежил веки.

Вано глубоко вдохнул в себя воздух, это тоже причинило боль. С усилием открыл глаза, ничего не увидел, и оттого, показалось, боль еще крепче ударила. Боль была во всем, ничто ей уже не сопротивлялось, и он устало примирился с этим.

Он пополз. Он загребал локтями, ноги неуклюже волочились. Он испытывал опустошающую усталость.

Вано обернулся: кто там, у окон, вместо него, вместо Петруся? Лейтенант? Один лейтенант? Пиля бы еще… С пулеметом. Пиль молодец. Пиль — это дело. Мысль путано вертелась вокруг этого, сознание ничего другого не постигало. Он очень устал, пока прополз метра три-четыре. Он заметил след крови за собой. Но не было желания посмотреть, откуда у него кровь.

— Вано, миленький… Дай я тебя подтяну на лестницу. Легче перевязывать там. Ты понял?

Вано почувствовал, что совсем ослабел, потерял всю силу, и понимал, еще час назад, полчаса, четверть часа, пять минут, мог с раненой ногой добраться и до леса, о котором вчера столько разговору было, а сейчас не может повернуться с боку на бок.

— Подтягивай, — согласился он.

Мария ухватила Вано за руки. Полная гимнастерка крови, — испугалась она. Она приподняла его, и кровь из-под гимнастерки хлынула ей на сапоги. Вот уже и лестница. Втащила его на ступеньку, еще на одну, еще на две. Голова Вано тупо ударялась о каждую ступеньку, и каждый раз Мария вскрикивала: «Ой!» Словно это она испытывала боль от ударов. Хватит! Выше не надо.

Вано выплюнул сгусток крови и темным языком облизал губы. «И в грудь попало, — догадалась Мария. — Ранен в грудь».

Она увидела, у Вано перебиты обе ноги. Вано и сам увидел это. Ноги были недвижны, они были мертвы. Но весь он не мертв, понимал он, слабые проблески сознания еще связывали его с жизнью, отодвигали от него то, что мешало жить, весь он не был мертв — голова была жива, потому что воспринимала боль и облегчение.

Мария осторожно сняла с него сапоги, подвернула штанины.

Вано не сводил с нее глаз, и — ни стона. «Боже, — схватывали ее глаза. — Столько ранений! Три, четыре, пять, шесть осколков в ногах. Семь, восемь… Сплошная рана. Девять, десять, одиннадцать… Эти в грудь». Достаточно, чтоб умереть. Мария не знала, что делать. Бинты? Ничего это не даст.

Вано заметил растерянность Марии. «Ладно, — мысленно успокаивал Марию, успокаивал себя. — Конечно, ранение не пустяковое. А все ж обойдется…» Он вздремнет минуту. Он вздремнет минуту, и легче станет. У Петруся, у того — да, — увидел недвижного Петруся Бульбу, навзничь лежавшего повыше, ступеньки на три. Жаль Петруся. Хороший человек. А может, и он отойдет. Всякое же бывает, — устало и примиренно пронеслось в голове. Он видел, по ступенькам вниз текли из-под него змейки крови, его кровь, и это расслабило его. «Ничего, слушай, кровь опять наберется. Кончилось бы все это…»

Мария страдала: «Вано, Вано, миленький… Что же мне делать с тобой?..»

Ничего уже не нужно было делать. Лицо его темнело, будто уже не лицо было, а тень лица. Вано умер. Мария поняла это, когда подсовывала под его голову пилотку, чтоб не так жестко было голове. Рот Вано ожесточенно искривлен, скулы напряжены — даже смерть не принесла ему успокоения.

Мария так и не могла постичь этого простого способа исчезновения. Сейчас вот Вано кричал: «Давай! Давай!..», а теперь и рта не раскроет, чтоб попросить удобней положить его. Он лежал, приземистый, с крутой горбинкой на носу, с двумя хвостиками-усиками, лихими, смешными такими, и невозможно подумать, что его нет. Вот он, вот!..