Синий лед

— Там, в доме… Это был ваш любовник?

— Не понимаю, о чем вы, — холодно ответила Колчина. Кирилл поморщился.

— Перестаньте. Тот мужчина шел к вам, с цветочками. А потом сбежал, убив нашего сотрудника, земляка вашего, между прочим. Это его вы подрядили убить Панарина?

— Я никого… — Жанна поперхнулась, закашлялась, а затем продолжила хрипло: — …никого не подряжала. И никого не убивала. Никакого любовника у меня нет… Можно мне попить?

И мотнула головой в сторону недопитого лимонада. Кирилл с сожалением поглядел на бутылку и неохотно налил ей в чашку. Колчина залпом выпила лимонад, закашлялась и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Как у вас все замечательно выходит, — ядовито сказал Кирилл и отложил ручку. — И не подряжали вы никого, и любовника у вас нет. И вся вы такая насквозь не виноватая. Вот только люди вокруг вас мрут, как мухи. Панарин вас трахал — брык! И в могиле. Мы сегодня пришли с вопросами — еще труп. И все за очень и очень короткое время.

— Я к этому никакого отношения не имею, — воскликнула Жанна и добавила уже другим тоном: — и вообще, я без адвоката с вами разговаривать не буду.

— Дура, — холодно сказал Миронов. — Ты что, американского кино насмотрелась? Кто тут с тобой политесы будет разводить? Какие, на хрен, адвокаты? Ты полицейского убила, друга моего, между прочим. Богу молись… какой там у тебя Бог? Аллах? Вот, молись Аллаху, чтобы выйти отсюда живой и здоровой. Тебя сейчас в камеру закроют и забудут на пару недель, что ты вообще есть. А потом строй из себя политзаключенную, если хочешь. А в камерах всякое бывает. Так что сдай своего подельника по хорошему, а я тебе чистосердечное оформлю в лучшем виде.

У Колчиной набухли губы, а глаза заволокло слезами.

— Что вы мне угрожаете?! — вскричала она. — У меня ребенок… Я никого не убивала! И коллегу вашего тоже! Я не знаю — слышите — не знаю мужчину, который был на лестнице! Он не ко мне шел!

— Что ты делала в квартире Панарина? — рявкнул Кирилл. — От кого пряталась?

Жанна всхлипнула.

— Да от вас! От кого еще? И квартира эта — моя, точнее, Элина.

— Чья? — не понял Кирилл.

— Эльмиры, — пояснила Жанна. — Дочери моей. Точнее, нашей с Олегом. Незадолго до смерти он переписал квартиру на Элечку.

— Чего вдруг? — ехидно спросил Кирилл, а Колчина вдруг вытаращила глаза, и охнула, словно поняла, что проболталась. Вильнув взглядом, она вытерла слезы, шмыгнула носом и уклончиво произнесла:

— Ну… Она все-таки его дочь. Я настояла, чтобы он оставил ей наследство.

Кирилл оскалился.

— А после этого ты его заказала? А что? Квартирка чудная. Я даже затрудняюсь предположить, сколько стоит такая. Элитный район, консьерж, виды из окна замечательные, переулок тихий… Сколько там квадратов? Четыреста? Пятьсот?

— Да нет же! — вскричала Жанна и даже попыталась вскочить, но под грозным взглядом Кирилла уселась на место. — Олег просто… просто… Он позаботился о дочери. Не хотел, чтобы в случае чего все досталось его белесой выдре!

— В случае чего, интересно? — нажал Кирилл. Покрасневшая от злости Жанна уселась на место.

— Ничего больше не скажу, — решительно произнесла она. — Зовите адвоката.

— Угу, — буркнул Кирилл. — Будет тебе адвокат, ванна, кофа и какава с чаем.

Дверь широко распахнулась, и в кабинет влетел Протасов. Бросив на Жанну холодный взгляд, он торопливо сунул руку Кириллу. Обменявшись рукопожатиями, Протасов сбросил куртку и презрительно спросил:

— Ну, что? Как успехи?

— Молчит, — пожал плечами Кирилл. — Невинная овечка.

— Все они невинные до поры до времени, — скривился Протасов. — А мы людей теряем из-за таких вот… — Он матюгнулся. — Кстати, машину нашли. И недалеко нашли. Лобовуха пробита, сидения в дырках, но крови нет. Даже странно, что тачку бросили, она вполне на ходу.

— А номера пробили? — встрепенулся Кирилл, краем глаза заметив, как подобралась Колчина.

— Обижаешь, — оскалился Протасов и сунул Кириллу бумажку. — И так все интересно получается. Машинка у нас зарегистрирована на Алексея Чебыкина, 1967 года рождения, проживающего — где бы ты думал? В Михайловке! А знаешь, кто такой Алексей Николаевич Чебыкин шесят седьмого года рождения? Это Леша Сизый, законник известный, пахан михайловских.

— О как, — удивился Кирилл и поглядел на съежившуюся Колчину.

— Что? — с вызовом спросила она. — Я впервые слышу о каком-то Сизом. И требую адвоката!

— Вызови ей адвоката, — приказал Протасов. — Я ее сам допрошу. Минимум, сопротивление припаяю, а там как карта ляжет. Соучастие в убийстве как пить дать. А там поглядим, будет ли Сизый свою кралю выручать.

Глава 23

Дом в Михайловке, куда предположительно перед смертью заходил Панарин, выглядел неприступной крепостью. Двухэтажное здание, обнесенное глухим забором из желтого кирпича, утыканное по периметру елками, скрывающими окна от посторонних взглядов, казалось недружелюбной пещерой людоеда. Походив вокруг, Никита вздохнул. Мысль просто надавить кнопку звонка на воротах улетучилась сразу. Создавалось впечатление, что дом живой, ну, или, по крайней мере, из каждого окна смотрит снайпер. Да и что можно было сказать михайловской братве? Как объяснить, что тут забыл городской журналист?

О чем спросить? Может, так: «Здравствуйте, не вы ли завалили Панарина, а если вы, то за что? И, пожалуйста, не частите, я еще диктофон не достал…» Никита еще раз глянул на темные окна дома, вздохнул и поежился. Мысль явиться сюда была глупой. Никто ему просто так ничего не скажет.

Ночью подморозило, дороги превратились в каток, так что ехать в Михайловку на машине Никита не рискнул. Его верный «фольксваген», чиненный-перечиненный после пары серьезных аварий, в последнее время страдал одышкой и заимел привычку глохнуть без повода. Да и лысые покрышки не способствовали передвижению в гололед. Поэтому Никита поехал на электричке, сдуру выбрав утреннюю, и теперь маялся от безделья. До ближайшей электрички было четыре часа. Закинув на плече рюкзак, Никита, обуреваемый недобрыми предчувствиями, поплелся к автовокзалу, притулившегося к торцу вокзала железнодорожного.

На вокзале было пусто. В освещенном окошке скучала кассирша, неподалеку от дверей на жестком алюминиевом стуле сидела закутанная, несмотря на тающий снег, в тулуп бабуля с большой корзиной и жевала булку. На Никиту она уставилась с неподдельным интересом.

— Сломался автобус-то, — без всяких предисловий начала старушка, едва Никита вошел внутрь. — А Карпов уже набил свою колымагу людями и укатил. Я вот не успела. Так что будем мы с Кузенькой сидеть, ждать, пока еще кто приедет. Не автобусы, а горе горькое.

Никакого Кузеньки поблизости не было. Никита с подозрением покосился на корзинку, прикрытую полотенцем, и там, словно в ответ на его взгляд, что-то завозилось, а затем, из-под выцветшего зеленого махра высунулась рыжая морда толстого кота.

— И что же, уехать вообще никак нельзя? — расстроился Никита и погладил Кузеньку по голове. Кот презрительно поглядел на Никиту, зевнул и спрятался в корзине.

— Ну, маршрутка через час придет, — бодро ответила старушка, потом поглядела на часы, нацепила на нос очки, и охнула: — Ой, чего это я говорю, дура старая! Через два. А потом и Карпов вернется, да и до электрички недолго… Уедем, милок, не переживай. Хочешь булочку?

— Спасибо, не хочу, — отказался Никита и с тоской оглядел пустой зал, в котором, кроме неработающего кофейного автомата не было ничего интересного. — Скажите, а вообще чем тут люди живут? Может, тут кинотеатр есть или кафе поблизости?

— Ларек вон за углом, — махнула булкой старушка. — Там и чипсы эти американские проклятые, и лимонад, и водочка. Все яд! Раньше столовка прямо тут была, на вокзале. Какие пироги пекли! И борщ вкусный был. А сейчас вон, поставили ящик с чаем, да что толку? Он все равно не работает. А кафе через дорогу. Только оно в двенадцать откроется.