Сирингарий

Хотел слово молвить в утешение, да не поспел: загудело гудом, пронеслось над водой, ровно в рог кто подул. Заныли от того гуда зубы, заломило виски, спине горячо сделалось.

У Сумарока волосы на загривке дыбом встали.

Вмиг стихло все — и птичье цвирканье, и жужжание букашечное. Бяшка глаза выкатил, забился-забрыкался в руках Филькиных — насилу сдержал.

— Что это? Нешто лось? — прошептал тот, испуганно присев.

— А ну, давайте обратно, живо, — заторопил Сумарок.

— А как же клад?

Сумарок фыркнул:

— Что тебе клад, жизни дороже?

— Да я за Боечку-кралечку жизнь готов…

Не договорил, а как будто пала сверху туча муриев, из тех, что перед дождем над землей вьются-бьются черным дымом.

Сумарок отшатнулся, загораживая Даренку, руку с браслетом вскинул — и туча будто бы отшатнулась тоже, объяла одного Фильку.

Но Сумарок все равно услышал.

Гомон многоголосый, шипение, шуршание, речь торопкую, взахлеб, да все шепотом, то низко, то высоко, то низко, то высоко, и от этого монотонного, скорого, сухого, сырого, затошнило, замутило, закрутило...

Филька же вовсе на колени рухнул, руки к голове вскинул, закачался, силился будто сказать что-то, а только глаза таращил. Туча его платом черным, бисерно-блестящим, в несколько оборотов обернула. Бяша с рук свалился, да по-кошачьи дернул в сторону.

Сумарок, дурноту преодолев, выбросил сечень — а только в следующий миг гуще сделалось покрывало ройное, и не стало паренька, одна взвесь туманная повисла, красная.

Сумарок облизнул губы, чувствуя, как оседает на коже, на волосах кровь. Истаивает, впитывается…

Рой же отлетел, зависнув над Пестрядью, начал обратно в клуб собираться.

Дарена заголосила.

***

Сивый скользнул пальцами по тонкой гибкой веточке, в нежных молодых листьях, да в искристой бисерной бахроме — точно после дождя расшива. Только бисер тот сверкал брусничкой.

Лизнул пальцы.

— Гул-гомон, — сказал.— Он один так ест, органику распыляя да после вбирая.

Варда кивнул, переплел руки на груди.

Сивый же продолжал:

— Как же Яра за своим выпаском следил, коли такая пакость развелась?

Оба знали: чтобы гомон вскормился-разросся, много мясо требовалось. С одного лугара разве столько взять?

Сивый дыбил загривок: не по нраву ему было разгребать за собратом. Варда службу молча правил, но тяготило его разорение-запустение, жаль было жизни людские погубленные.

Узлы хоть стояли, а лугары мелкие — где выедены-заброшены, где злой силой смяты-покорежены. Словно вовсе не следил за ареалом своим ставленник, Яра-шкуродер.

Сивому вымороченность это иначе откликалась: горькой, едкой памятью прошлого.

Варда как мысли его услышал.

Оглянулся на лугар, спешно людьми брошенный, молвил раздумчиво:

— Я все думаю, или Невеста нам эту работу в укор поставила? За то, что слишком с людвой спознались.

Сивый ощерился, вскинулся.

— На меня целишь?

— Если бы на одного тебя, — вздохнул Варда. Продолжил медленно. — Или иная причина тому…

Сивый помолчал, сердито приударил каблуком.

— Свое наказание я отбыл, отслужил, — сказал заносчиво, — ни в чем упрека себе не вижу.

Варда головой покачал. Нравным, гордостным Сивый был, власти над собой не терпел. За эту своеобычность свою однажды уж поплатился — едва ли не жизнью.

— Яра на тебя нашавил, все злодеяния повесил-наклепал, это всякий знает. И Невесте то ведомо. Может, земли Яровы она тебе и отдала как награду. За службу верную. Выправишь — твои будут.

Сивый с того пуще озлился.

— Да пусть подавится, сыроежка! Давай, Большеглазый. Пора тварину выгонять.

***

Не успела туча рябая к ним подступиться, как пала на ту тучу стая птичья, пала — разметала, да все птицы — железные перья, да все птицы — железные носы.

Взвизгнула Дарена, а Сумарок замер, к бою готовый.

Сбилась птичья стая в человека, выпрямился тот человек, сверкнул железными зубами.

— Ты?...

— Что за девка?!

— Серьезно?! Видит Коза, не ко времени…

Застонало вокруг, загудело, вдругорядь кости заныли, на губах тепло и солоно стало.

— Валите! Оба, живо! — рявкнул кнут.

Не стал Сумарок ждать — повернулся на каблуках, схватил за руку Даренку и дай Коза ноги.

Даренку с рук на руки сестрицам передал, сам к себе поднялся, лишь малую бадейку с камнем-горюном испросил.

Чужая кровь на лице, на губах схватилась, запеклась ржавой коркою…

Только умылся до пояса, как без стука дверь отхлестнулась.

— Ты что здесь делаешь?!

— Это двор постоялый. Я тут постаиваю, — огрызнулся Сумарок, черпая из бадьи.

Сивый цыкнул, ударил каблуком оземь — повернулась та вода черной полыньей, с ледяными иглами.

Сумарок, ругаясь по матери, отскочил, взъярился.

Без того борола его досада, грызла злая печаль-кручина, что не выручил парнягу, не сообразил первым, не увел от места — а тут еще и кнут норов кажет!

— Ты что творишь, чучело железное?!

— Я творю?! Не я к гул-гомону на зубы лезу!

— Какой…к какому гомону? Ты в уме ли?

— Я-то в уме, это ты последний с девкой-шкурой потерял!

— Говори, да не заговаривайся!

Сумарок, озлившись, пихнул кнута в грудь. Тот ответил, в сердцах так толкнул, что Сумарока к стене оконной откинуло. Чудом головой не треснулся, на спину пришлось.

И то — дыхание вышибло; отуманило, не сразу смог вдохнуть.

Кнут мигом рядом оказался; на ноги его поставил, в лицо заглянул.

Ничего не сказал.

Сумарок, вздохнув, отодвинулся.

Он бы скорее умер, чем обнаружил сейчас слабость-шатость свою.

— Что за гул-гомон? — спросил вторно.