Сивилла

Хихиканье Лоры Хочкинс перешло в безудержный смех. Тедди фыркала.

Пегги продолжала, собрав вокруг себя толпу. То, что началось как маленькое представление для двоих, превратилось во всеобщее шоу. Ее пародия на профессора Клингера стала событием вечера. Под всеобщие аплодисменты Пегги с преувеличенной осторожностью сняла свои бумажные очки, вложила мелок в сумочку, низко раскланялась и торжественно удалилась из комнаты.

Совсем другой предстала Пегги перед доктором Уилбур спустя два дня, в Рождество: Пегги, которая помалкивала о поездке в Элизабет и о своем триумфе на вечеринке, Пегги, которая тихим шепотом вновь и вновь повторяла:

— Эти люди, эти люди, эти люди…

— Какие люди? — спросила доктор Уилбур, сидевшая возле Пегги на кушетке.

— Люди? Да, люди, — рассеянно ответила Пегги. — Они меня ждут.

— Как их зовут?

— Стекло, — сказала Пегги, игнорируя вопрос. — Я вижу стекло. Я собираюсь разбить это стекло и убежать. Я собираюсь убежать отсюда! Я не хочу оставаться. Не хочу. Не хочу!

— Убежать от чего? — спросила доктор Уилбур.

— От боли. Болит, — прошептала Пегги. Она начала всхлипывать.

— Что болит?

— Болит. Болит. Болит голова. Болит горло.

Полились слова жалоб. Потом последовало гневное обвинение:

— Вы не хотите, чтобы я убежала. — Становясь враждебной, Пегги предупредила: — Я разобью стекло и убегу, если вы не хотите меня отпустить.

— А почему бы тебе не выйти через дверь? Иди, открой ее.

— Я не могу! — вскрикнула Пегги. Она встала с кушетки и стала метаться, словно попавший в западню зверь.

— Ты можешь это сделать, — настаивала доктор. — Она перед тобой. Иди и открой ее!

— Я хочу выбраться! Я хочу выбраться! — продолжала Пегги с нарастающим страхом.

— Очень хорошо. Просто поверни ручку и открой дверь.

— Нет, я останусь здесь, возле белого дома с черными ставнями, с крыльцом и гаражом. — Неожиданно Пегги успокоилась и добавила: — В этом гараже стоит автомобиль моего папы.

— Где ты находишься? В Уиллоу-Корнерсе? — спросила доктор.

— Я не скажу! Не скажу! — зачастила Пегги.

— А доктору Уилбур ты могла бы рассказать?

— Да.

— Значит, ей ты расскажешь?

— Да.

— Тогда говори, рассказывай доктору Уилбур.

— Доктор Уилбур ушла, — неуверенно ответила Пегги.

— Доктор Уилбур здесь.

— Нет, она ушла и бросила нас в Омахе, — возразила Пегги. — Вы не доктор Уилбур. Разве вы сами не знаете? Я должна найти ее. — Покой испарился, и вновь вернулась истерия. Пегги взмолилась: — Выпустите меня!

Эти мольбы, похоже, не имели никакого отношения к конкретному посещению и к конкретному моменту. Эти мольбы шли из прошлого, которое для Пегги было настоящим. Из прошлого, которое дотянулось до нее, окружило ее и цепко держало.

— Открой дверь, — твердо сказала доктор.

— Я не могу пройти через дверь. Я никогда через нее не пройду. Никогда.

— Она заперта?

— Я не могу пройти через нее. — Это было хныканье обиженного ребенка. — Мне нужно выйти отсюда.

— Откуда, Пегги?

— Оттуда, где я сейчас. Мне не нравятся эти люди, эти места и вообще все. Я хочу выйти.

— Какие люди? Какие места?

— Эти люди и эта музыка. — Пегги задыхалась. — Эти люди и эта музыка. Музыка все крутится, крутится и крутится. Вы же видите этих людей. Мне не нравятся эти люди, эти места и вааще все. Я хочу выйти. Ой, выпустите меня! Пожалуйста! Пожалуйста!

— Поверни ручку и открой дверь.

— Не могу. — Ярость Пегги вдруг переключилась на доктора: — Как вы не понимаете?

— Может быть, все-таки попробуешь? Ты ведь даже не пыталась. Почему бы тебе не повернуть ручку и не открыть дверь? — настаивала доктор.

— Это не дверная ручка, и она не повернется. Вы что, не видите?

— А ты попробуй.

— Пробовать без толку. — Последовало мгновенное расслабление, но это было расслабление отчаяния, смирения перед судьбой. — Они не дадут мне ничего сделать. Они думают, что я ни на что не способна, что я смешная и руки у меня смешные. Никто меня не любит.

— Я тебя люблю, Пегги.

— Ой, они не дадут мне ничего сделать. Больно. Очень больно, — всхлипывала Пегги. — Этим людям все равно.

— Доктору Уилбур не все равно. Она расспрашивает тебя обо всем.

— Всем все равно, — безнадежно ответила Пегги. — И эти руки ранят.

— Твои руки?

— Нет, другие руки. Руки налезают. Руки, которые ранят!

— Чьи руки?

— Не скажу. — Опять этот детский тон. — Я никому не обязана рассказывать, если не хочу.

— Что еще ранит?

— Музыка ранит. — Пегги снова говорила тихим задыхающимся шепотом. — Люди и музыка.

— Какая музыка? Почему?

— Я не скажу.

Доктор Уилбур осторожно обняла Пегги за плечи и помогла ей сесть на кушетку. Тронутая этим, Пегги тихо пожаловалась:

— Понимаете, всем все равно. И ни с кем нельзя поговорить. Ты вроде как неприкаянная. — Наступило молчание. Затем Пегги сказала: — Я вижу деревья, дом, школу. Я вижу гараж. Я хочу войти в него. Тогда все будет в порядке. Тогда будет не так больно. Боль будет не такой сильной.

— Почему?

— Больно, когда ты недостаточно хорош.

— А почему ты недостаточно хороша? Расскажи доктору Уилбур побольше о том, почему бывает больно и что это значит.

— Меня никто не любит. А я хочу, чтобы кто-нибудь хоть немножко заботился обо мне. Нельзя любить кого-нибудь, когда всем все равно.

— Продолжай. Расскажи доктору Уилбур, в чем там сложности.

— Я хочу кого-нибудь любить и хочу, чтобы кто-нибудь любил меня. Но никто не хочет. Вот почему больно. В этом вся и разница. А когда всем все равно, от этого начинаешь беситься, хочется говорить всякие вещи, рвать все, бить, лезть сквозь стекло.

Неожиданно Пегги умолкла и исчезла. На том месте, где она сидела, теперь находилась Сивилла.

— У меня вновь была фуга? — спросила Сивилла, быстро отстраняясь от доктора. Она была испугана и встревожена.

Доктор кивнула.

— Ну, вроде бы все обошлось лучше, чем в прошлый раз, — успокоила себя Сивилла, осмотрев помещение и увидев, что никакого беспорядка нет.

— Как-то раз вы говорили мне о музыке, Сивилла, — сказала доктор, пытаясь выяснить, знает ли Сивилла о том, что говорила Пегги. — Расскажите мне об этом немножко побольше.