Сизиф

К этому месту Деион подошел бережно. Оно было ему особенно дорого. Как-никак последовавшие затем события были доказательством единственной в его жизни, пусть и безотчетной, но встречи с неземным.

— Вообрази, любезный мой брат, и вы, ребятишки мои, что ведет наш Афамант мальчика за руку к жертвенному камню, а по всему пути стоят люди, и тишина такая, что слышно только, как гравий скрипит. Ручонка у Фрикса задрана, потому что роста отец огромного, а ему еще шести не исполнилось. Выходят они на прямую дорогу, и видят отец с сыном, что сидит на камне женская фигура, а рядом с ней что-то шевелится, горит на солнце, подобно золотому краю облака перед закатом. И кроме них и Гелы никто этого не видит, ибо не достойна корыстная чернь лицезреть божество. Вырвал Фрикс руку у отца, побежал к матери, вслед за ним и сестра поспешила. Афамант же шагу не прибавил, но голос Нефелы слышит рядом звучащим: «Ах, герой! Ах, доблестный царь Орхомена! Многому тебя жизнь научила, что ты готов сердце свое сжать в горсти и родного сына обескровить. Для чего же? Чтобы у этих неразумных от сытого довольства животы вспухали? Вижу, что едва на ногах стоишь, но смятение это ты сам на себя навлек. В нем и оставайся, а о детях этих забудь. Смотри, как бы и остальных не лишиться».

Поднимает она на руки сначала сына, потом дочь и сажает их в густую золотую шерсть барана, что спокойно рядом стоит. Как только ухватились они покрепче за длинное руно, взметнулся овен к небесам, и кроме пустого омфала ничего Афамант перед собой не видит. Богиней облаков была Нефела. Вон куда ее влекло. И всех тех, кто хоть раз с ней встретиться сумел.

Здесь Деион неизменно замедлял речь и умолкал, погружаясь в воспоминания, которые не помещались в простой рассказ. Волнение овладевало им всегда, а в этот раз он испытал особый подъем, не сразу догадавшись, что причиной тому были расширенные, жадно вбиравшие каждый штрих рисуемой им картины глаза одного из слушавших. Сизиф, позабыв о достоинстве старшего в отношении племянников, уставился на брата, весь подавшись вперед, и не отрывал от него ждущего взгляда, хотя Деион давно уже молчал. Его потрясла судьба нескладного отца, как в очередной раз потрясла она и сыновей рассказчика, слушавших тоже достаточно внимательно, но одно обстоятельство в этой истории имело для него особый смысл. Загадочные свойства Нефелы, так красноречиво описанные Деионом и так неожиданно объяснившиеся, были слишком знакомы ему самому. Судьба Афаманта еще не была исчерпана, но продолжение рассказа доносилось до Сизифа, как сквозь войлочные стены пастушьего шатра, и только последние, уже едва различимые напоминания о Нефеле прокалывали войлок острыми звуками.

Деион же, овладев своими чувствами, рассказывал, что люди в Орхомене, в конце концов, перебились. Пришлось им поголодать, но царь денег дал, чтобы они прикупили хлеба у соседей. Притихла и Ино, добившаяся своего, однако беда, пришедшая в дом вместе с нею, еще не полностью себя показала и вернулась вместе с младенцем, которого отдали супругам на воспитание.

Ино взяла ребенка охотно, прежде всего потому, что он был сыном сестры ее, Семелы, чудом сохранившимся в утробе матери, когда ее спалила свирепая смертельная горячка. А помимо того, никому не знакомые люди, которые мальчика принесли, намекнули на бескрайнее могущество его отца, о котором свидетельствовало и имя ребенка — Дионис, божий сын. И хитрая женщина понадеялась использовать это могущество в свою защиту. Но совсем не так вышло, как ей хотелось.

Лишившись первых, самых любимых своих детей, начал Афамант все меньше на себя походить. Сперва овладело им уныние, ничто его больше не радовало. А вскоре он стал впадать в помрачения, сопровождавшиеся такой яростью, что не отличал царь родни от чужих, друзей от врагов, живых существ от мертвых предметов. Очнувшись же, не помнил, что с ним было, и отказывался верить, когда ему показывали, что он натворил. Были такие, кто считал его беспамятство не столько следствием скорби по утраченным детям, сколько наказанием, которое великодержавная супруга Олимпийца Гера послала семье, гневаясь за их заботу о внебрачном сыне Зевса, прижитом Семелой. И если это было правдой, то она вполне преуспела в гневе, ибо в очередном приступе ослепления пустил Афамант по-прежнему сильными своими руками стрелу, которая пронзила насквозь щупленькое тельце одного из сыновей Ино и вышла наружу под лопаткой на целую пядь.

Не успел Леарх ни бескровные губы разомкнуть, чтобы мать позвать, ни тяжелые веки приподнять, чтобы взглянуть на нее. Та же судьба постигла бы и Милликерта, потому что пробовал уже Афамант дрожащими пальцами наконечник следующей стрелы, да Ино, схватив сынишку, бросилась прочь. Но и смертный страх, удвоивший силы матери, не мог спасти ее от мужа, силы которого в неистовстве тоже удвоились. Когда поняла Ино, что никуда ей не убежать, не стала она второпях молить богов о спасении, а прокляла свою жизнь и бросилась с обрыва в пролив, что отделяет остров Эвбею от Беотии, и поглотило их безмерное Эгейское море.

Но не были бы боги непостижимы, если б не превышали их воления всякую меру. Почудилась им, надо полагать, непозволительная гордыня в простом избытке сил у Афаманта, которые вынуждали его пережить все напасти, хотя самому ему жизнь казалась теперь не дороже треснувшего горшка. Жители Орхомена не желали более мириться со своим царем, да Афамант и не дожидался изгнания. Покинув Беотию, он просил у богов одного: раз уж сохранили они ему жизнь, превратив в чудовище в человеческом облике, то хоть указали бы, где может он поселиться, никому не причиняя зла. И было дано Афаманту понять, что уступят ему место дикие звери, разделив с ним свою трапезу. Однажды во время скитаний стая волков, пожиравших добычу, разбежалась при его появлении, бросив мясо. Здесь, на севере страны, Афамант основал поселение, назвав его своим именем. Тоскуя по детям и доверившись богам, он вновь женился на женщине по имени Фемисто, которая вскоре принесла ему еще двух сыновей. Но таково было проклятие старшего эолида выбирать себе в жены либо небесных богинь, либо беспощадных эринний, и нечего было Афаманту противопоставить природе ни тех ни других.

Время от времени доходили до него медленные слухи о событиях в разных краях. Изредка эти события касались его самого, но лишь растравляли горе. Так узнал он о том, что дети Фрикса, его внуки, живут в далекой Колхиде, куда унес их золотой баран Нефелы, и о деде своем знать не желают. А самого Фрикса уже в живых не было. Еще раньше погибла маленькая Гела, не удержавшись на своем златорунном спасителе и соскользнув в пучину, когда они пролетали над Геллеспонтом. Обо всем этом давно успели рассказать где-то там в Беотии вернувшиеся с золотым руном аргонавты. Но когда он услышал, что одного из них спасло от морской бури некое морское божество, в котором Афамант тут же с изумлением узнал свою Ино, он понял, что поспешил с новой женитьбой, и всей своей душой рванулся на поиски прежней жены и, вероятно тоже уцелевшего, сына.

Тут взялась отчаянно сражаться за свои права оставленная Фемисто. Она не знала, что боги дали бывшей жене Афаманта новую, менее уязвимую жизнь, что бесполезны были попытки земной женщины соперничать с этой божественной тенью, разбоем утверждая свое семейное счастье. Всюду чудились Фемисто дети мужа от других женщин, всюду стремилась она их извести. И когда ее собственных, купавшихся в реке мальчишек подхватил водоворот, а они от страха стали звать отсутствовавшего отца, слепо веря в его спасительную силу, что-то дрогнуло в сознании матери, и, не пошевелив рукой, она дала им захлебнуться.

Так потерял Афамант и этих детей. И теперь оставалось ему, так безнадежно таявшему в своем потомстве, что ничего живого в нем больше не сохранялось, сгинуть самому, уже без каких бы то ни было заметных обстоятельств, неизвестно где и как.

Рассказ затянулся, и Деион устал. Он еще нашел в себе силы, чтобы коротко сообщить о двух других эолидах — Магне и Периере, мирно окончивших дни в своих владениях, но тяжкую долю последнего брата Кретея приходилось отложить до другого раза. Был в этом и бессознательный умысел старика, сколь возможно оттягивавшего разговор о том, что прямо задевало гостя.

Теперь совсем стемнело. Широкое крыльцо у песчаной площадки освещали два факела, бесшумно зажженные рабом. Пролетели над домом гуси, коротко уточняя что-то друг другу низкими голосами. Подняв голову, Сизиф отыскал среди сентябрьских созвездий Плеяд и долго старался разглядеть между шестью звездами седьмую, то ли отсутствовавшую, то ли остававшуюся невидимой.

При всей ее гибельной изощренности, жизнь была проста, предлагая лишь два направления — к успеху или поражению. И завершенные, и близившаяся к концу судьбы братьев отчетливо на это указывали, еще раз грубо ткнув носом в утраченное им время, но и дав тем самым редкую возможность увидеть всех вместе в единой перспективе, где и ему полагалось стоять в нужном ряду. Для обозрения открывалась династия, разделившаяся на благословенных и отверженных, ибо по некоторым намекам и умолчаниям Деиона он мог догадаться, что с Кретеем дела обстояли не лучше, чем с Афамантом и Салмонеем. Кому же в затылок следовало стать ему? Нынешнее положение выглядело, как необычно ранний провал, так что в самый раз было вслед за временем утратить всякую надежду. Но не ощущал Сизиф никакой угнетенности духа. Напротив, ему казалось, что вместе с новым испытанием, к которому он готовился, близится непонятное еще, но вполне реальное освобождение. Отнюдь не бесславный конец предрекал ему оракул. Возможно, не суждено ему было испытать и безмятежное счастье, подобно Деиону или Магну, но означало все это только одно — выпадение из ряда, свою собственную, отличную от рода стезю. Разве не оказывался он теперь, единственный среди братьев с еще не завершенной судьбой, — седьмым? Разве не обещало ему всегда это строгое число удачу? И разве не выпал он уже из времени самым недвусмысленным образом? Ничего принадлежавшего ему он пока не потерял, и даже рванувшееся из рук время не оставило на нем своих следов.

Сизиф все продолжал отыскивать в черных небесах спрятавшуюся плеяду, когда рабыня передала мужчинам приглашение хозяйки дома к ужину.

* * *

— Не сердись, что я не уделял тебе много внимания с тех пор, как мы пришли в Фокиду. Но ты знаешь, что нам тут пришлось увидеть, и, может быть, догадываешься сама, чем были заняты мои мысли.

Сизиф только переступил порог и издали наблюдал, как Меропа расчесывает и укладывает волосы перед сном.

— Все, что я говорил тебе в дороге о том, куда мы идем и что нас ждет за Истмом, надо забыть. Придется искать другое место. Если ты готова меня выслушать, я скажу, что я об этом думаю.