Скала

Гора птичьих тушек постепенно росла; ее накрыли от дождя. Ощипывать птиц мы начали, только когда прошли дожди, в воскресенье. Но поскольку охотники в этот святой день не работали, мы сняли брезент, чтобы солнце и ветер посушили тушки, пока мы отдыхаем.

Странно: за две недели на Скале я ни разу не оказался в одной группе с Артэром. Пожалуй, я его почти не видел. Нас как будто нарочно держали врозь, хотя мне трудно представить зачем. Даже по воскресеньям я не видел ни его, ни его отца. Пожалуй, мистера Макиннеса на Скерре я вообще не помню. Но это, наверное, неудивительно. Нас ни разу не ставили в одну группу, а процесс обработки тушек предполагает, что разные группы ощипывают птиц, обжигают, потрошат и солят в разных частях острова и в разное время.

И все же странно, что мы с Артэром не встретились даже в первое воскресенье — хотя бы для того, чтобы сидеть рядом и молча страдать. Я спустился туда, где мы выгружали припасы. Там было не так ветрено, и морская вода в лужах между скал нагрелась на августовском солнце. Несколько бывалых охотником сели на камни, закатали брюки до колен и опустили босые ноги в теплую воду. Носки и ботинки они разложили на скальных уступах. Охотники болтали и курили, но сразу замолкли, стоило мне приблизиться. Тогда я вскарабкался на самый верх каменного выступа, нашел там относительно плоский камень, который смотрел на юг, и лег на него. Я закрыл глаза и так лежал на солнцепеке, представляя себе летнюю идиллию, из которой меня так внезапно выдернули.

Ощипывать тушки мы начали в понедельник. Под воскресным солнцем они отлично высохли. Мы сели среди пирамид, на открытой всем ветрам площадке, и Гигс показал мне, как ощипывать птиц. Оказалось, что это грязная работа. Тушку надо было зажать между колен и вначале ощипать шею, оставив только узкий воротник из перьев. Затем можно было перейти к грудке и выщипать все вплоть до хвоста, а также перья под верхними крыльями и на самих крыльях. После этого тушку переворачивали и ощипывали спину и лапы — так, чтобы остался только белый пух. Гигс мог ощипать гугу меньше чем за три минуты. У меня это заняло вдвое больше времени.

Работа была тяжелой и неприятной, но в ней также присутствовал элемент соревнования. Каждый час мы прерывались, считали тушки и сообщали, кто сколько ощипал. Гигс всегда оказывался первым, мы с Артэром — последними. Затем мы возвращались к работе. К обеду руки у меня свело, я едва мог удержать перо между большим и указательным пальцами, так у меня болели мышцы и суставы. Перья лезли всюду: в глаза, в нос, в уши, в рот и в волосы. Они прилипали к одежде. У Артэра случился приступ астмы, после двух часов работы он едва мог дышать. Гигс освободил его от ощипывания и послал разжигать огонь.

Обжигали птиц в низких каменных очагах в метр шириной, почти строго над тем местом, где мы высаживались на Скерр. Много лет (а может, и веков) назад охотники обнаружили, что сила и направление тяги здесь идеальны, и огонь горит лучше всего. Поэтому очаги всегда ставили в одном и том же месте. Мы клали по десять ощипанных тушек в мешок и спускали почти на двести метров вниз по тросу. Артэр тем временем принес из дома тлеющий торф. Когда мы переправили вниз все тушки и спустились сами, огонь горел уже во всех очагах. Обжигать птиц поручили Плуто и Артэру. Старший охотник взял тушку за крылья и растянул их в стороны, а потом опустил к огню, чтобы сжечь оставшийся пух. Пламя поднялось вокруг мертвой птицы, превратив ее на мгновение в огненного ангела. Когда Плуто вытащил тушку из пламени, вместо пуха на ней был тонкий черный пепел, а перепончатые лапы обуглились. Важно было не обжечь кожу, чтобы не испортить вкус гуги, и при этом убрать все перья. Артэр и Плуто обожгли все тушки, которые мы в тот день ощипали. В их руках плясали огненные ангелы.

Из огня тушки отправлялись к Старому Шорасу, жилистому мужчине, похожему на скелет. Защитные очки лишь усиливали сходство его головы с голым черепом. Шорас соскребал с тушек пепел, а потом отдавал их Донни и Малкольму. Те проводили что-то вроде контроля качества: сжигали горелками все, что не убрал огонь.

Затем Джон Ангус отрубал тушкам крылья топориком и передавал их на разделку Гигсу и Шемасу. Они сидели лицом друг к другу на толстом дубовом полене, поставленном на два камня. Разделочное бревно выполняло свою кровавую работу несколько десятков лет; оно, как и охотники, было закалено непогодой. Тушки гуг клали на него и разрезали острыми, как бритва, ножами. Хвост удаляли, а над ребрами делали три аккуратных разреза. Одним отточенным движением охотники просовывали пальцы между мясом и костями и вытаскивали ребра и потроха. Мне поручили относить потроха к тому месту, где Плуто и Артэр выпускали огненных ангелов, и раскладывать по краям очагов. Жир сразу начинал капать в огонь, шипя и плюясь, и пламя разгоралось сильнее.

За разделкой тушек следовала финальная часть процесса. Гигс и Шемас делали на мясе четыре разреза. Получались карманы, в которые горстями засыпали соль. Затем на плоском участке скалы рядом с верхним краем настила охотники стелили брезент и укладывали тушки большим крутом, развернув лапами к центру. Внешний край кожи заворачивали, чтобы не вытек сок, выделявшийся при засолке. Затем раскладывали второй круг — внутри первого, так, чтобы он частично перекрывал его; третий круг перекрывал второй, и так далее, пока не выкладывался первый слой тушек. Получалось громадное колесо, состоящее из мертвых птиц. На первый слой клался второй, на второй-третий; и так, пока «колесо» не набирало футов пять в высоту. К концу второй недели мы выложили два таких «колеса», в каждом — по тысяче тушек. Крутом на скалах валялись крылья — их потом все равно уносили осенние ветра.

Вот что происходило на Скале две отупляющие недели. Мы прошлись по всем скалам, по всем колониям. Забой птиц, ощипывание, обжигание и разделка сменяли друг друга, пока охотники не выложили два «колеса» до конца. Эта работа притупляла все чувства и постепенно становилась механической. Мы вставали утром, работали весь день, а вечером ложились спать — и все. Кому-то из охотников это даже нравилось. Они наслаждались молчаливым чувством товарищества, подкрепляли его редкими шутками и дружным смехом. Во мне же что-то как будто выключилось, и я ушел в себя. Я так и не стал ничьим товарищем. Вряд ли за две недели я хоть раз смеялся. Я просто стиснул зубы и отсчитывал оставшиеся дни.

Ко второму воскресенью все было почти готово. Погода нам благоприятствовала, и мы многое успели. Дождя не было. Впрочем, и солнце показывалось реже, чем на прошлой неделе. Я поднялся к маяку, встал на бетонной вертолетной площадке и оглядел остров. Подо мной раскинулся весь Скерр с его колючим изогнутым хребтом и изломанными ребрами выступов. У северо-западной оконечности острова из зеленой морской воды поднимались черные скалы, и море сердито пенилось у их подножия. Вокруг скал тучами вились морские птицы, кружась в воздушных потоках. Я повернулся и направился к краю утеса. Он резко обрывался и отвесно падал футов на триста; склон прорезали трещины, расселины, а в нескольких местах — уступы, покрытые ровным белым слоем помета. На утесе расположились тысячи гнезд. Здесь была самая большая колония на острове — и самая труднодоступная. Завтра мы спустимся на нижние уступы и проведем последний забой. У меня в животе зашевелился комок страха, и я отвернулся. Остался еще один день. Во вторник мы начнем сворачивать лагерь, чтобы закончить все к среде, когда за нами должен прийти «Пурпурный остров». Мне не терпелось уехать отсюда.

В тот вечер нас ждал настоящий пир — первая гуга этого года. Наши припасы подходили к концу: хлеб зачерствел, местами заплесневел и кишел уховертками. Все мясо мы съели и жили в основном на овсянке и яйцах. Единственное, что оставалось неизменным — это Писание и псалмы, которые Гигс читал перед каждой трапезой. Так что гуга была манной небесной, наградой за все наши труды.

Ангел провел полдня за приготовлением трех тушек, которые он взял из первого «колеса». Когда мы вечером расселись вокруг огня с тарелками, предвкушение буквально разлилось в воздухе. Жестянка, где лежали наши столовые приборы, осталась на месте: гугу всегда ели только руками. Ангел положил каждому на тарелку порцию птицы, потом все взяли себе картошки. И пир начался. Мы ели молча, при свете торфяного дымного огня. Мясо гуги было твердым, но нежным, похожим на утиное, а на вкус нечто среднее между копченой рыбой и бифштексом. Съев четверть тушки, каждый почувствовал себя сонным и довольным. Мы словно в трансе слушали, как Гигс читает Библию. А потом постель и долгожданный сон. Вряд ли кто-то в черном доме думал в эту ночь о том, какие опасности грозят ему завтра на скалах. А если бы думал, то точно бы не заснул.

Ветер снова переменился. Теперь он дул с северо-запада и принес с собой мелкий дождь и холод. Вчера я стоял у маяка, и в лицо мне дул теплый ветерок; сегодня я мог наклониться над обрывом, не боясь упасть, — ветер бы удержал меня. Это делало нашу работу на утесе еще более опасной. Вначале я не мог понять, как мы спустимся на те уступы, которые я видел вчера: до первого из них было девяносто футов отвесной скальной стены. Но Гигс показал нам вертикальную трещину в скале чуть левее обрыва. Ее внутренняя поверхность была неровной, так что по ней можно было спуститься, как по трубе, упираясь спиной и ногами в противоположные стены. В ширину трещина была не больше трех футов и книзу сужалась, так что приходилось буквально протискиваться на первый уступ. Как только мы оказались там, тысячи олуш поднялись в воздух, тревожно крича, и стали бить нас крыльями по лицу. Гнезда занимали почти всю поверхность скального уступа. Птичий помет заполнял все щели в камне, делая его ровным и скользким, как мрамор. К счастью, мы оказались с подветренной стороны, и дождь в основном попадал на верхнюю часть склона. Море билось о скалы в двухстах футах ниже нас. Гигс жестом показал, что надо действовать быстро, и мы двинулись по узкому уступу, забивая птенцов так быстро, как только могли, Позади нас росла куча тушек, по белому помету лилась алая кровь. Вторая группа работала на другом уступе справа от нас. Где была третья группа, я не знал.