Скандерия

— Мы не хотели, чтобы кто-то погиб. — Валя снова смотрела вниз. — Это была просто смесь успокаивающих и веселящих газов. Мы просто хотели пошутить, а потом выложить видео. Я не знаю, почему всё так случилось.

Журналист остолбенел и несколько секунд молчал, выпучив глаза. Потом взял себя в руки, поправил очки и задал следующий вопрос:

— Хорошо. Что ещё всех волнует — это то, как твои же товарищи оставили тебя в зале и сбежали. То есть они фактически бросили тебя вместе с остальными.

— Это не так, — покачала головой Валя, упрямо глядя вниз.

— То есть?

— Они знали, что у меня был противогаз и я могла его надеть.

— А если бы кто-то отобрал у тебя противогаз?

— Вряд ли.

— Есть мнение, — осторожно начал журналист, — что некто специально смешал сильнодействующие эфиры так, чтобы они превратились в аллергены и токсины.

— Я ничего об этом не знаю. Это должны были быть безвредные газы, безопасные. Мы их на себе проверяли.

— А зачем тогда противогазы?

— Чтобы уйти и не попасть под действие газов.

— То есть, ты не считаешь себя виноватой в гибели твоих однокашников?

— Нет, — помотала головой Валя. Она снова говорила уверенно, как о чём-то вполне естественном. — Это вышло случайно.

— Хорошо. А как вообще появилась ваша организация? И как давно вы вместе?

— Я не знаю, когда именно она появилась, — пожала плечами Валя, глядя вниз и в сторону. — Вроде бы её создала Лера Вавилонова, ещё давно.

— Вы дружили? — быстро вставил журналист.

— Да не особо. Она очень любила выставлять своё мнение напоказ. Часто писала статьи по живописи, хотя почти в ней не разбиралась. Я вот никогда не стану писать о балете или театре, потому что мало в этом понимаю. А она всегда выкатывала свои разборы, да ещё выставляла всё так, как будто её мнение — самое важное и правильное.

— Это она хотела зачистить «Скандерию»?

— Вроде бы да, — неуверенно протянула Валя. — Она вообще часто назначала тех, кто талантливый, а кто нет.

— А что с ней всё-таки случилось?

— Я не очень знаю. В том году она сказала, что не хочет учиться рядом с теми, кого не уважает, кто не достоин быть в «Скандерии». Что стандарты школы давно изжили себя, потому что их подгоняют под детей богатых родителей. И тогда Лера перестала ходить на занятия, и её исключили. И ещё за непристойное поведение.

— И тогда она…? — Журналист выразительно поднял брови.

— Она говорила, её несправедливо исключили. Что это был протест и самовыражение, а её травят за это. Ей пришлось бы ехать домой и учиться в обычной школе, да ещё год повторить. Но я не думаю, что она хотела покончить с собой.

— То есть?!

— Она так, наверное, хотела привлечь внимание. Там же толпа собралась под эстакадой, она ведь ультиматум тогда поставила — или её восстановят, или она спрыгнет. Но на все звонки в школу никто так и не ответил. И мы… То есть, она спрыгнула.

— А другие двое художников…

— Они никогда не были в нашей компании. У них это был просто перфоманс такой — двойной «самовыпил».

— Хорошо. Как ты видишь своё дальнейшее будущее?

— Пока не знаю. Я хочу доучиться и стать искусствоведом.

Журналист объявил рекламную паузу, после которой ожидалось обсуждение интервью с Валей в студии.

— Станет она искусствоведом, как же. — Мама Истомина сложила руки на животе. — Она уж теперь, наверное, не выйдет.

— Кто знает. Видишь, говорит, что только пошутить хотели. — Отец поднялся с дивана. — Пойду сделаю чаю с бутербродами.

— Пошутить, — фыркнула Вика.

— Точно, — закивала мама. — Шутники. Явно адвокаты подучили так говорить.

— Она кого-то покрывает, — донёсся с кухни голос отца.

— Интересно, кого? — Вика с любопытством повернулась к брату.

— Понятия не имею, — буркнул Истомин, прекрасно зная, о ком шла речь. Его сестра и мама просто ещё не все ток-шоу видели, он же успел просмотреть тонну подписок, где всё и всех раскрыли.

Начался анонс очередного обсуждения атаки на «Скандерию», на экране появилось заплаканное лицо Сони Рябининой. Эксперты, дамы с идеальным макияжем и укладками и оглушительными голосами разделились на два непримиримых лагеря. Одни призывали пожалеть девочку и дать ей шанс на исправление, другие кричали о безопасности других детей и требовали максимально строго наказания.

Истомин, с трудом подавив порыв грязно выругаться, ушёл в свою комнату, хлопнув дверью. Через пару минут вошёл отец и сел рядом на старый диван.

— Это, наверное, непросто…

— А что просто?

— Да, правильно, — натужно улыбнулся отец. — Главное не усложнять, да?

— Что? — Истомин ясно видел, что отец хотел что-то сказать, но тянул.

— Тебе прислали новый контракт?

— Да, — нехотя кивнул Истомин. Он пока даже конверт не распечатал, от одной мысли о чтении этих документов становилось тошно.

— И какие условия? — поинтересовался отец.

— Не знаю пока.

Пауза снова затянулась.

— Говори как есть. — Истомин, сложив на груди руки, повернулся к отцу.

— Понимаешь, Бэлла так и не оправилась. Врачи говорят, это вряд ли когда-нибудь случится. Ей поставили искусственные суставы, но потом их надо будет заменять, она ведь растёт. — Истомин-старший поёрзал. — Вика, конечно, водит её по специалистам, недавно вот им предложили какие-то экзо-протезы. По крайней мере, Бэлла сможет передвигаться самостоятельно. Но эти штуки стоят уйму денег, и всё равно придётся покупать для них новые детали, когда она подрастёт.

— Понятно. А отец?

— Да от этого папаши помощи-то почти никакой, алименты еле-еле выбили, да и то гроши. Мы, конечно, не можем от тебя ничего требовать. Понятно, у тебя уже своя жизнь, и…

— Ладно. Пойду прогуляюсь.

— Ну что ж. Зайди за молоком, хорошо?

Младший Истомин только молча кивнул. Его мама и сестра так и сидели у экрана, обсуждая очередное ток-шоу, где снова полоскалась тема атаки на Гимназию.

Выйдя на улицу, Истомин просто побрёл куда глаза глядели. Уже несколько недель каждый день шёл дождь, солнце почти не появлялось. На Дальнем востоке затопило несколько рыбных ферм, близлежащий посёлок смыло наводнением. Но люди, потерявшие свои дома, мало кого волновали. Зато судьба деток, убивших полтора десятка человек, обсуждалась сутками.