Сказки
Шрифт:
Едут дальше. Подъезжают к горам. Видят — на горах видимо-невидимо белых баранов.
— Это чьи стада? — спрашивают всадники.
— Царя Чахчаха, — отвечают пастухи.
Едут дальше. Видят — обширные нивы.
— Чьи это нивы?
— Царя Чахчаха.
Все в изумлении. Сам Чахчах от удивления не может слова вы молвить.
Едут, едут, добираются до дворца Шах-Мара. Кума-лиса принимает гостей. Пируют семь дней и семь ночей. После этого гости возвращаются домой.
< image l:href="#"/>Царь Чахчах, его жена и кума-лиса остаются жить во
А перепуганный Шах-Map и по сей день, говорят, спасается бегством.
Лгун
Жил-был царь.
Однажды этот царь объявил по всей стране:
«Кто придет ко мне и расскажет небылицу и в ответ услышит „неправда“ — тому отдам полцарства».
Является к царю пастух:
— Жить тебе, царь, долго, — говорит, — а знаешь ли ты — у моего отца дубинка была, отсюда до самого неба доставала, отец ею звезды в небе перемешивал.
— Возможно, — отвечал царь. — У моего деда был чубук — дед один конец ко рту подносил, другим от солнца прикуривал.
Пастух, почесывая голову, уходит ни с чем.
Является портной.
— Извини, — говорит портной с порога, — извини, царь, я раньше должен был прийти. Вчера большой дождь был, молнией небо разорвало, я штопать ходил.
— Хорошим делом был занят, — отвечает царь. — Да заштопал плохо — утром снова моросило.
Уходит ни с чем и портной.
Является бедняк — с мерой под мышкой.
— А тебе что здесь понадобилось? — спрашивает царь.
— Ты мне меру золота должен.
— Меру золота? — изумляется царь. — Неправда!
— Неправда? Отдавай полцарства.
— Правда, правда, правда! — испугался царь.
— Правда? Меру золота отсыпай!
У кейфующего кейфа не убудет
Когда-то в городе Багдаде сидел халиф Гарун-Аль-Рашид. Этот Гарун-Аль-Рашид имел обычай переодетым гулять по городу, чтобы выведывать таким образом, что происходит в столице. Как-то ночью, когда, переодевшись дервишем, он шел глухой улицей, до него внезапно донеслись музыка и звуки песни. Остановился халиф и, после долгого раздумья, решил из любопытства войти в домик. Войдя, он увидел голые стены; на коврике перед огнем за скудным ужином — хозяин и музыканты; все они поют, играют и веселятся.
— Мир вам, о, веселые люди! — с низким поклоном приветствует дервиш.
— Добро пожаловать, дервиш-баба, милости просим откушать с нами хлеба и соли, повеселимся вместе, — пригласил его хозяин.
И, усадив дервиша рядом, продолжает кейфовать.
Настала ночь, и хозяин расплатился с музыкантами. По их уходе дервиш спросил хозяина:
— Как тебя зовут, приятель?
— Гасан.
— Не в обиду будь сказано, братец Гасан, чем ты занимаешься, сколько зарабатываешь, что так беззаботно кейфуя коротаешь время?
— Чтобы кейфовать, не надо много денег, дервиш-баба, — ответил хозяин. — И на самый маленький доход можно жить без печали. Я — лапотник, шью и чиню лапти; доход у меня не больно велик. Одну половину я трачу вечером на еду, на другую нанимаю вот этих самых музыкантов. И в радости пробегают мои дни. А когда мне бог пошлет такого доброго
гостя, как ты, мне делается еще радостней.— Да продлится надолго радость твоя, братец Гасан, но если вдруг эта ненадежная радость тебе изменит, что ты будешь делать тогда?
— Зачем она мне изменит, дервиш-баба?
— Да вот, сказать к примеру, вдруг халифу придет на ум приказать: чтобы не было лапотников в Багдаде!
— Вот еще! Разве нет у халифа другого дела? Да чем провинились лапотники перед халифом? А коли что-нибудь такое случится, тогда и подумаем. Теперь же, дервиш-баба, пора на боковую, бог не без милости: у кейфующего кейфа не убудет. Уж таковы все мирские дела — как ты примешься за них, так они и пойдут.
— Ладно, дай бог, чтобы так было, — молвил дервиш, и оба легли.
Рано утром дервиш удалился. Вскорости придворные вестники обежали улицы и площади, возглашая:
— Халиф приказал всем лапотникам закрыть свои лавки, а кто посмеет заниматься лапотным ремеслом, с того голову долой!
У бедного Гасана вырывают шило; осыпая его ударами, выгоняют из убогой лавчонки и запирают дверь.
Ночью Гарун-Аль-Рашид, переодевшись дервишем, опять пускается бродить по Багдаду. Из лачуги весельчака Гасана ему слышатся музыка и пение. Он входит.
— Добро пожаловать, дервиш-баба! Садись, тебе место готово!
Дервиш уселся; все начинают петь и веселиться до поздней ночи.
В полночь музыканты, получив плату, уходят. Хозяин и гость остаются вдвоем.
— Слыхал, что случилось, дервиш-баба?
— А что такое?
— Все, что ты напророчил вчера, сегодня сбылось: вышел приказ халифа о запрещении лапотникам работать…
— Не может быть! — удивился гость. — Откуда же ты взял денег для нынешнего кейфа?
— Я отыскал глиняный кувшин и вот теперь продаю воду. Что заработаю за день — половина идет на прожиток, а остальное на музыкантов; так я и продолжаю кейфовать.
— Но ежели халиф и воду продавать не позволит, тогда что делать будешь?
— Ведь я продажей воды халифу убытка не причиняю, за что же не позволять? Да и стоит ли думать об этом? Вот когда запретит, тогда и подумаю. Не бойся, братец, кусок хлеба я всегда добуду, да и уголок для кейфа всегда найдется.
— Пусть вечно осеняет радость твой очаг, Гасан! — промолвил дервиш, удаляясь.
Чуть свет весь Багдад содрогнулся от крика придворных вестников:
— Халиф Гарун-Аль-Рашид повелевает: «Вода есть дар божий и с нынешнего дня никто да не осмелится продавать ее за деньги. Повелеваю разорвать у торговцев бурдюки и перебить кувшины!»
Разбили кувшин и у бедного Гасана; с пустыми руками плетется он домой.
На третью ночь халиф, одетый дервишем, опять, обходит город. Опять приближается к жилищу веселого Гасана и слышит музыку, звуки песен. Он входит.
— О-о, дервиш-баба, честь тебе и место, садись поближе, день продолжим, вечер скоротаем! Будем веселиться, дервиш-баба: лучше веселье, чем грусть.
— Что и говорить, веселье куда лучше. Смерти все равно никому не миновать, кто может — пусть веселится! — восклицает дервиш, подсаживаясь к хозяину.