Сказочник
Шрифт:
Им оказался кэльчу, один из тех, кого пощадила башня Могущества. Он также лежал на грязном полу без чувств, и, судя по посиневшим губам, страдал сердцем. Приглядевшись, Хофру усмехнулся: да он же знал этого карлика! Тут и гадать не нужно было о причине нездорового цвета лица – какие только яды не опробовали на нем жрецы! Странно, что этот малый ухитрился сбежать, ну да судьбу не обманешь. Улизнул, чтобы вновь оказаться в подземелье.
Перед третьей дверью он помедлил. Страх царапнул по позвоночнику, и Хофру – смех да и только! – жрец Хофру с трудом взял себя в руки.
«Андоли
Но уже на пороге Хофру пришлось привалиться к дверному косяку.
Во рту стало горько и противно, словно разжевал какую-то гадость: в свете факела элеана приподнялась на локте и посмотрела на него чистым и внимательным взглядом.
Хофру молча повернулся, потянул на себя дверь, захлопывая ее прямо перед носом любопытных стражей. И первыми словами, которые он смог произнести, были:
– Зачем ты вернулась?
… Воспоминания. Никому не нужные, поблекшие, безрадостные.
Они как будто нарочно ждали, долго и терпеливо – чтобы потом, воспользовавшись минутной слабостью Хофру, вмиг разнести старательно возведенную плотину и хлынуть в пересохшее русло реки.
… – Брат Хофру, Говорящий-с-Царицей просит тебя об одолжении.
Отрываясь от изучения трактата, он без особого энтузиазма покосился на стоящего в дверях послушника.
«Просит об одолжении, как же», – Хофру попробовал прикинуть, что такого могло понадобиться старику. На ум приходила только слежка за кем-нибудь из своих же – вряд ли фантазии Говорящего хватило бы на что-то большее. Но Хофру все-таки счел нужным поинтересоваться:
– Что требуется Говорящему-с-Царицей?
Послушник едва сдерживал смех.
– Говорящий считает, что ты достаточно хорошо изучил строение тел местных жителей, чтобы заняться целительством.
Хофру приподнял бровь. Ничего забавного в подобном умозаключении старого жреца не было, а весь вид юного серкт говорил о том, что он вот-вот рассмеется в полный голос.
– Что хочет Говорящий? – холодно спросил Хофру.
– Следуй за мной, прошу тебя, – послушник смиренно поклонился.
И через несколько минут перед Хофру предстал, собственно говоря, пациент – тощее, всклокоченное существо, грязное настолько, что, казалось, его намеренно вываляли в грязи.
Существо это… отбросило с лица спутанные черные волосы и с вызовом уставилось на Хофру. Так, словно хотело сказать: не нужна мне твоя помощь, и вообще, проваливай…
«Элеана», – жрец без особого интереса рассматривал девушку. И вдруг словно иглу под сердце вогнали.
Стоп!
Элеана без крыльев… Так это же – это же забава самой Териклес!
Хорош же Говорящий – и чем это он, Хофру, успел провиниться? Не вылечишь элеану, не сносить головы. Териклес не простит, если ее драгоценная куколка навеки закроет глаза…
Говорящий-с-Царицей появился тотчас же.
– А-а, брат Хофру! Мне ведомо, насколько ты преуспел в науке врачевания, а потому – заметь, это большая честь! – потому займись ногой этого юного создания. Надеюсь, ты помнишь Андоли?
«Так, значит, вот кто вырос
из розовощекого младенца», – Хофру молча подошел к скорчившейся на низкой скамье элеане.– Андоли превосходно владеет языком серкт, – добавил Говорящий-с-Царицей.
Он постоял-постоял, наблюдая за Хофру, а затем удалился. Жрец остался один на один с невероятно грязной, растрепанной девицей, у которой, судя по опухоли, приключился перелом голени.
… А дальше – дальше дни покатились, словно алебастровые шарики по склону. И как-то незаметно отмытая от грязи, чистенькая элеана стала единственным светлым пятном в жреческой жизни. Такое иногда бывает; Хофру довольно долго изучал свойства минералов Эртинойса, и нашел один невзрачный на вид камешек, который, будучи оставленным на грязном полотне, начинал его выбеливать. Даже засохшие пятна крови выводились, и ткань делалась чистой, будто новой.
Хофру было спокойно и уютно смотреть на ее гладкие косички, на тонкие пальчики, порхающие над вышиванием. Тихими утренними часами он находил утешение в прозрачных аметистовых глазах, в которых как будто спряталась радуга. Даже беспокойная душа Хофру забывала на время о десятках изрезанных в подземелье тел, которые затем просто сжигались… Жрецы торопились, выжимая последние крохи новых знаний об обитателях Эртинойса. И все было бы хорошо, если бы этот храм спокойствия не разломала сама Андоли, если бы не потянулась в страхе и одиночестве к жрецу, если бы, наконец, не выследила его в подземелье и не увидела то, чем занимались серкт в черных одеждах…
– Я тебя ненавижу, – глухо стонала она в подушку, – ненавижу, ненавижу! Скольких ты убил, Хофру? Десятки? Сотни?
И без толку было объяснять ей, что так – надо, что в этом тяжкая обязанность жреца. Как донести до понимания элеаны, что ее собраться гибнут во имя великих знаний серкт?
Андоли словно помешалась.
– А может быть, это ты мне крылышки подровнял, а? И как, весело было? Что молчишь?!!
– Будет лучше, если мы никогда больше не встретимся, – наконец выдавил из себя Хофру, – надеюсь, ты сможешь забыть… все это.
О том, что сам он не забывает ничего и никогда, жрец предпочитал молчать.
… Хофру ни минуты не тешил себя сладкой мыслью, что Андоли вернулась к нему, для этого маленькая бескрылая элеана слишком его ненавидела. Но возвращаться для того, чтобы попытаться убить Царицу?
«Но будь Териклес прежней, их попытка могла бы увенчаться успехом», – мысленно возразил себе Хофру, – «будь она прежней, нам пришлось бы уйти из этого мира и искать новые земли».
Н-да.
Всемогущая Селкирет играла смертными, свивая нити судеб в тугие узелки. Будь Териклес прежней... Но маленькая Андоли не могла предвидеть, с каким чудовищем столкнется, а потому наверняка вела отряд отчаявшихся на верную смерть.
– Зачем ты вернулась, Андоли? – прошептал Хофру, – это было ошибкой, возвращаться во Дворец.
На бледном личике элеаны появилось страдание. Сев на полу, она стиснула на груди руки.
– Хофру... Скажи, только скажи, что они сделали с остальными?
– А тебя, значит, твоя собственная судьба уже не интересует?