Скинхед

Тишанский переулок так назвали, верно, в насмешку. Потому что в его сонной и мрачной тиши все звуки не просто удваиваются — удесятеряются!

Перину все трясут и трясут, и звуки все сыпятся и сыпятся.

Второй детский вопль, обреченный, жалобный.

«Катька! — вдруг обмирает от ужаса Ваня. — Это же она кричит!»

Уже в следующую секунду в его голове грохочет один-единственный звук — топот собственных ног, обутых в тяжеленные «Мартинсы».

Он с ходу врезается в разгоряченную плотную толпу, колышущуюся у мусорки.

— Ньютон, — звенит празднично-взволнованный голос Костыля, — нашел нас? Молодца! Давай внеси лепту! Прими крещение огнем и мечом!

Костыль выталкивает Ваню вперед, туда, где происходит возня и слышатся удары. В темноте, да еще затененное безглазой стеной, происходящее у бачков не столько видится, сколько угадывается. Ваня понимает: идет настоящая заруба. Только вот — кого с кем?

— Давай! — снова подталкивает Костыль. — Докажи, что ты не Баязитов, а Ватрушев!

«Вот оно!» — радостно понимает Ваня. Он попал на самую настоящую акцию! И прямо тут, в паре метров, идет святой бой за Россию! Против ненавистных чурок! Сколько он мечтал поучаствовать в серьезном деле, сколько просил, чтобы его взяли с собой, и вот наконец!

Он ввинчивается в толпу, впечатывается в чью-то спину. В центре круга, отбиваясь сразу от пятерых или шестерых, колотится какой-то здоровенный мужик. Черные руки и ноги, как метательные снаряды, врезаются в тела обступивших его бойцов. Стоны, хруст, мат, гортанные жуткие крики…

Ваня никогда так близко не видел настоящую акцию..

Черный — конечно, мочат именно черного — отбивается зло и сильно, но он один! А толпа вкруг все гуще, круг все уже!

Ваня бросается в гущу, намереваясь вмазать черному ботинком прямо по яйцам, но тут же оказывается на земле. Черный, видно, отшвырнул кого-то от себя, и боец, не удержавшись на ногах, затормозил об Ваню.

Приземлившись прямо на копчик, ударившись сильно и больно, Ваня тут же вскакивает пружинисто и быстро (тренер в секции не зря учил группироваться и держать любой удар!) и снова оказывается в круге. В голове горячими кувалдами колотятся злость и ярость. Ваня сжимается в комок, готовясь одним прыжком достать врага.

Что? Что такое?

Откуда этот свет?

Черт! Тренер всегда предупреждал: отвлекаться нельзя! Миг может стоить победы. Так и тут. Он и поднял глаза всего на секунду, ухватил в прострел между крышами неведомо откуда взявшуюся огромную испуганную луну, а черный уже совсем не там, куда прицелился Ваня. Промазал…

— Ньютон, — орет сзади Рим, — давай!

Луна сверху горит как прожектор. Дорожка от нее, голубая широкая, упирается прямо в стену. А в центре этой дорожки, метрах в трех от махалова, какая-то жалкая кучка тряпья. Отдельно — серебристый дутыш. Маленький, аккуратненький, Катюшка в таких ходит. На отлете от кучки темнеет какая-то веревка с огромным пышным бантом, то ли голубым, то ли белым, в этом мертвом лунном прожекторе и не понять.

Косичка с бантом, понимает вдруг Ваня. Так это не тряпки?

— Катька! — обмерев, шепчет он. — Катька, вставай..

Мгновенно осознает, что это не она. Откуда? У сестры отродясь не бывало никаких косичек, тем более черных, и никаких бантов — тоже. У нее — кудряшки, легкие, как пух у одуванчиков…

Но дутыш?

Ваня обходит дерущихся, бухает колени в асфальт рядом с лежащей девочкой. Осторожно трогает ее за холодную вывернутую руку, отчего-то снова хрипло зовет: «Катька?»

И пронзительно понимает: это, лежащее перед ним, — банты, косички, тонкие ледяные пальчики, — это уже неживое.

Что с ним случилось в тот момент? Какой полоумный петух тюкнул острым клювом в самое темечко, лишив разума и рассудка?

— Катька-а! — выкрикивает он утробно и жутко. И еще раз так же страшно: — Катька-а-а!

Его раненый вопль несется вверх, к луне, отскакивает от высоких стен домов и падает вниз, накрывая хрипы, стоны, маты… Яростно машущие руками и ногами бойцы на мгновение замирают. И этого мгновения черному хватает, чтобы сделать один огромный прыжок прямо из центра круга — к Ване.

Он летит к нему долго-долго, вечность, огромный, страшный. Распластанные в стороны руки будто крылья гигантской птицы, сейчас подхватят и унесут туда, откуда никому нет возврата. Лицо в кровавой пене совсем близко, да это и не лицо — разве у людей бывают такие лица? Сейчас он долетит и размажет Ваню на этой светлой дорожке. Как комара.

Не вставая, лишь стремительно оттолкнувшись ладонями от асфальта, Ваня отшвыривает себя в темноту, в безопасность. А черный, долетев, замирает над девочкой, накрывает ее страшными крыльями и тут же осторожно и медленно поднимается. Голова девочки свешивается с его рук, распущенный бант серебряно колышется над землей, как размотавшийся больничный бинт.

— Амина… — хрипло шепчет черный. — Амина…

А Ване, слышащему этот шепот, кажется, что рушатся все крыши и все стены в округе — так больно и страшно бьет он по ушам.

Мужчина осторожно опускает девочку на асфальт, распрямляется, поднимает лицо вверх, к небу, и в этот момент Ваня его узнает! Конечно! Это он, тот самый, который… Бимку… Значит, и девчонка — та самая, из-за которой…

Осмыслить это невероятное, невозможное открытие Ваня не успевает.

— Беги, Ньютон! — дико кричит Рим. — Нож!

Нож? Точно. В руке у черного, огромный, даже луну перекрыл.

Бежать!

Но ноги будто вросли в землю и тело деревянное, чужое.

Рука черного, страшно длинная, сверкающая, издает странный шипящий звук, летящий прямо в Ванино лицо.

— Ньютон! — хрипло и жутко орет Рим.

Не сам Ваня — тело — инстинктивно отклоняется в сторону, и нож, визгливо свистнув, врезается в руку. Новая вспышка металлического света уже прямо перед лицом. Глухой треск, будто рядом грохнули об асфальт переспелый арбуз. Черный, намертво вцепившись рукой в Ванин мгновенно горячо замокревший рукав, боком заваливается на землю, а от его уха, ясно освещенного луной, по щеке вниз спешно и страшно пузырится что-то черное и густое…

— Бежим! — дергает друга Рим. — Менты!

— Куртка… — Ваня беспомощно стоит, удерживаемый, как клещами, железными пальцами черного, который все еще продолжает оседать вниз.

— Снимай! — орет Рим. — Бросай! — Он дергает молнию и, как банан из кожуры, вытряхивает Ваню из прорезиненного кокона.

Последнее, что видит Ваня уже почти на бегу: черный, лишившись опоры, падает навзничь, и куртка, на мгновение распластавшись в воздухе, накрывает его мертвое лицо, будто похоронный саван.