Скинхед
Шрифт:
Красного дерева, просто кричащая о несомненных достоинствах хозяев дверь, золоченый, под старину, рычажок звонка.
— Здрасьте! — выскакивает Алка. — Я уже заждалась. — И щекотно шепчет в самое ухо: — Папахен дома, только что из душа. Вроде настроение хорошее. Я сказала, что моей знакомой надо с ним посоветоваться…
Огромный холл, зеркальный, с цветной мозаикой, шкаф-купе вместо вешалки. Три кресла у круглого столика, ковер. Пальма в роскошной кадке. Не прихожая, а вестибюль дворца…
— Аллочка, кто там к нам пожаловал? Бабушка вернулась? Или это твоя протеже?
Обладатель голоса мог вовсе не появляться из глубины квартиры. Он мог вообще больше ничего не говорить.
— Раздевайтесь, — дергает ее за рукав Алла.
— Здравствуйте, — выходит в холл вежливый хозяин. Алик. Очень загорелый, почти черный, с коротким седым ежиком. Почти не изменился…
— Папа, знакомься. Это — тетя Валя, — радостно тараторит Алла, — мать Ивана, моего друга, того самого, который в тюрьме, ей с тобой поговорить надо.
— Твой сын — убийца? — Мужчина отстраняет щебечущую дочь, останавливается прямо напротив Валентины. — Фашист? Ничего удивительного…
Он смотрит на нее презрительно и брезгливо, будто хочет пронзить взглядом, будто прибивает долгими гвоздями ненависти ее трескающийся от боли затылок прямо через глазницы к стене.
Так же он смотрел, когда ввалился той жуткой ночью в ее каморку на Моисеенко… После его ухода она будто умерла: лежала, не шевелясь и, кажется, не дыша, мечтая лишь об одном — раствориться в этой страшной ночи навечно, навсегда, перестать болеть, чувствовать — быть! Когда проснулся сынишка, обнаружилось, что Валюша физически не может ни есть, ни пить, ни разговаривать. На работе она забивалась в свой угол и не выходила оттуда целыми днями, жестами показывая коллегам, что сильно болит горло. Дома, уложив Ванечку, пристраивалась на краешек кровати рядом и часами напролет сверлила глазами потолок, наблюдая за сменой теней от ночных к рассветным. К исходу второй недели от голода и недосыпа ее начало жутко тошнить. Голова кружилась так, что, добираясь от остановки трамвая до работы, она останавливалась через каждые десять метров, чтоб не грохнуться в обморок прямо посреди улицы. Но пугало даже не это, совсем другое: Валюта вдруг поняла, что сходит с ума.
В голове, больше напоминавшей потерханную флягу с пьяной бражкой, как стояла за печкой у дедуси, бродила, расплываясь и вновь становясь предельно четкой, странная, дикая картина: Алик и Рустам, оказывается, были одним и тем же человеком. Иногда они расходились по разные стороны темечка, чтобы каждый из своего угла побольнее и пообиднее оскорбить Валюшу, а иногда сходились, как два закадычных друга, и, обнявшись, сливались воедино. В результате у этого монстра получалась фигура Алика, высокая и худая, его же белые волосы, а под ними — лицо Рустама со страшной гусеницей вместо левой брови.
«Значит, Ванечка все-таки сын Алика?» — мучила себя вопросом Валюша. Конечно! Лично она в этом никогда не сомневалась. Но как Алику удалось оказаться в Баку и так замаскироваться под Рустама? Зачем? Ответов на эти вопросы не находилось, а сами вопросы не исчезали. И сверлили, и мучили, и долбились в виски, и застревали на языке мерзкой кислотной отрыжкой.
В субботу, поручив сынишку Марье Львовне, Валюша поплелась в магазин за манкой. В глазах кружились черные крупные мухи, их жужжание отдавалось в голове невыносимым беспрестанным гулом. Магазин был рядом — перейти по светофору дорогу, но Валюша все никак не могла отлепиться от фонарного столба, возле которого остановилась, дожидаясь зеленого. Светофор мигал несколько раз, то есть видно было, что мигал, но цвета не различались совершенно. Наконец она сообразила, что
надо просто идти вместе с толпой. И пошла. Но то ли двинулась вслед за всеми поздновато, то ли вообще шагнула на красный.— Женщина! — сквозь туман услыхала она отчаянный крик. — Стойте!
А следом ее подбросило куда-то прямо к серому небу и глухо опустило вниз. Валюша почувствовала, как спиной буравит неожиданно податливую землю, проваливаясь в самую глубину, и земля смыкается над ней черным душным пологом.
— Оклемалась? — услышала она чужой женский голос. — Чего ж довела себя до такого состояния? Или токсикоз замучил?
Валюша открыла глаза и увидела незнакомое лицо в белой медицинской шапочке.
— Где я?
— В больнице, где ж еще, — сообщила медсестра. — Поправишься — в церковь сходи, свечку поставь. Уберег тебя Господь. А вот ребеночка ты потеряла. Ну, ничего. Молодая. Еще родишь.
Какого ребеночка? Ванечку?
— Где он? Что? — Валюша вскочила на постели, будто ее мощным пинком подбросили снизу.
— А ну лежать! — прикрикнула медсестра. — Капельницу мне не разбей! Чего подхватилась?
— Ванечка, сынок, что с ним?
— Так у тебя есть сынок? Большой? Ну тогда и вообще расстраиваться незачем. С таким токсикозом ты бы все равно ребеночка не доносила.
— Какого ребеночка? — Валюша просто ополоумела от непонимания и тревоги. — У меня только Ванечка…
— Здрасьте! — раскланялась медсестра. — Так ты не знала, что беременная? Когда тебя машина сбила, выкидыш случился. Крови много потеряла. Ну уже все сделали. И почистили, и глюкозы влили, чтоб подпитать. Ты ж чистый Бухенвальд! Давно я таких не видала. И документов нет. Кто, что… даже родным не сообщить.
— А когда меня привезли?
— Когда-когда, утром, а сейчас уж одиннадцатый час доходит. Ночь на дворе. Давай говори телефон. Мужу позвоним, небось с ума сходит.
Медсестра ушла звонить Марье Львовне, а Валюша осталась один на один с невероятной, немыслимой новостью.
Она была беременна? Но… Алик?
«У Алика вообще не может быть детей», — возник в сознании холодный и презрительный голос Аллы Юрьевны.
Валюту прошиб ужас, ледяной, липкий, и тут же, не успев стечь от темени к ногам морозным тяжелым током, он вдруг сменился дикой внезапной радостью, почти восторгом. Ноги — коленки и ступни — еще потряхивало от жуткого озноба, а голова и плечи уже нырнули в обжигающий счастливый жар. Осознание пришло как нестерпимо яркая вспышка, как тысяча молний, осветивших все и сразу.
Она поняла!
Конечно! Как она могла ошибиться и принять за своего Алика то злобное и мерзкое чудовище, явившееся к ней ночью? Разве Алик, ее Алик, мог сделать такое? Нет, это Рустам! Это он снова пришел к ней, истерзал, надругался, как тогда… Был уверен, что она его не узнает. А она узнала! Узнала! Бровь, как гусеница… И оскал. Не человечий — звериный. И ребенок что истязал ее все эти дни и который наконец сегодня так неожиданно и страшно из нее вышел, был ребенком Рустама!
Значит, все правильно. Ванечка, их с Аликом сын, жив и здоров, а этот…
— Спасибо, Господи! — Валюша уткнулась заплаканным счастливым лицом в тощую подушку. — Спасибо, что толкнул меня под машину! Спасибо, что убил во мне этого звереныша… Прости меня, Господи.
— Как ты посмела сюда прийти? — От голоса хозяина такой холод, будто распахнулась дверца громадной морозилки. — Воспользовалась наивностью ребенка? Хотя ты всегда умела пользоваться людской доверчивостью.
— Извини, — выдавливает сухим шепотом Валентина. — Я не знала, что это ты… извини…
— Вон отсюда, — еще одна ледяная волна, — и запомни: я сделаю все, чтобы твой сын получил высшую меру.