Скинхед
Шрифт:
– А акцент, какой был у них? - начинаю допытываться я, хотя понимаю, что разыскивать двух воров, в кишащей бандюгами и убийцами многомиллионной Москве дело невозможное и это приводит меня в ярость.
– Может, как у кавказцев. Господи, какая разница, какой у них акцент и кто они. Уроды и есть уроды. Их у всех хватает. С тем же успехом меня могли ограбить украинцы, - она устало повела плечами.
– И все же это были кавказцы? - мне хочется, чтобы она согласилась с моими подозрениями.
– Скорее всего, да, но не понимаю, почему тебя так волнует, откуда конкретно приехали эти люди? - Мама оседлала своего любимого конька. И ее не остановить. - Главное в том, что у нас порядка нет. Где милиция?
Я молча слушаю, думая о том, что надо бы встречать ее после работы.
– А как ты думаешь, стоит обратиться в милицию? - с надеждой в голосе в заключение вопрошает она.
– Если в сумке не было документов, то не стоит. Да даже если б и были, проще дать объявление в газету о потере. У нас Витька в клубе так и сделал.
– Пусть будет по-твоему, мой-не-по-годам-взрослый-сын? - мама ладонями утирает слезы, которые льются по ее щекам, как из крана.
– Ложись спать, Артемка, утро вечера мудренее, - я копирую ее голос очень похоже и мама, наконец, улыбается сквозь слезы.
– Пожалуй, ты прав, - и впервые за всю нашу жизнь не она зашла ко мне в комнату пожелать спокойной ночи, а я, дождавшись, пока она переоденется и уляжется, на цыпочках заглядываю к ней и, неуклюже чмокнув в щеку, говорю, что люблю ее больше всего на свете.
И это была ночь без сна - первая такая за всю жизнь, когда я лежал в темноте и думал о мести. Разыскать этих двоих невозможно. Согласен. А стереть их с лица нашей земли? Разве не к этому призывает Учитель?
Что-то изменилось с того дня в нашем доме. Мамка взяла бюллетень, чтобы маленько прийти в себя после пережитого, как она говорила, стресса. Я со своей стороны всячески оберегаю ее покой. Мы смотрим ее любимые фильмы, обедаем, гуляем вечерами вместе - ей нужен свежий воздух, я даже без напоминаний мою посуду. Однако она отходит тяжело, то и дело без видимой причины дергается. Окончательно добивает меня инцидент, случившийся как-то вечером во дворе. Поздно вечером неожиданно из темноты выходят двое неизвестных - время спрашивают. Мама испуганно шарахается и шагнув вперед, заслоняет меня, хотя мне ничто не угрожает. Вид у нее решительный, так что пацаны предпочитают ретироваться, так и не получив ответа, на прощанье одарив нас удивленным взглядом. Как тут не удивиться: здорового бугая, пытается защитить женщина, которая едва достает ему до плеча. Отдохнув с неделю, она в понедельник засобиралась на свою любимую работу. А у меня в душе с той поры поселилась тревога - ноющая, непреходящая.
* * *
Как же так получилось, что за всю неделю я ни разу так и не позвонил Ире? И она тоже не звонит, должно быть, обижена. Есть за что. Разыскав ее на перемене, я пробираюсь к ней через толпу малышни, подобно муравейнику, снующей вокруг и тут как резко раздается звонок на урок и ее подружки, шушукаясь бегут мимо меня в класс, и мы остаемся вдвоем посреди стремительно пустеющего коридора. Ира застенчиво улыбается мне - значит все не так плохо.
– Привет, малышка!
– Привет, Артем, - она, колеблясь, делает шаг в мою сторону.
– Ты извини, что я тебе не звонил так долго, просто у меня проблемы возникли дома. - Ясно, что это не оправдание. Но мне ничего в голову иного не приходит, и я замолкаю в нерешительности. Не рассказывать же ей второпях об истории с мамой. Небось, решит, что еще плачусь, как сопляк.
– А что случилось-то? - моя девочка озабоченно смотрит на меня. Сколько же в ее взгляде искреннего участия. Я готов любоваться ее лицом и далее, но тут на горизонте возникает "тучная туча" - директриса и надвигаясь на меня визжит, что нам давно пора быть на уроке. Целых полторы минуты прошло после звонка.
"Туча" провожает Иру взглядом
в класс и мне не остается ничего иного, как, скрипя зубами, двигаться к себе. Но прежде я успеваю шепнуть Ире, что буду ждать ее после уроков…Но сразу после уроков вырваться не получается - приходится выслушать получасовую речь классного руководителя, посвященную чувству ответственности у учащихся в выпускном классе. И плавный переход к основной теме лекции - короткое напоминание о том, что каждый из нас обязан принести пятьсот рублей на покраску школьного забора. Он у нас, конечно, здоровый, но на те деньги, что они с нас сдирают, можно покрасить Великую китайскую стену. Так бы и сказала с самого начала, а то битый час соловьем заливается. Через минуту я мчусь к условленному месту, увидев Иру, сидящей на скамейке, готов кричать и петь от радости.
– А чего ты так долго? Я замерзла.
Я быстро, как можно смешней, передразниваю только что услышанную речь классной. Она улыбается моим словам - значит извинила.
– Я так и поняла, что что-то случилось. Ты же никогда не опаздываешь.
И она вскидывает голову и смотрит на меня.
Я уже привычным движением забираю ее сумку и держась за руки мы бредем к ее дому. Как-то само собой всплывает тема о моих домашних приключениях.
– Ты знаешь, маму ограбили какие-то черные подонки и не просто отобрали сумку, а еще и испугали до полусмерти - ножом угрожали. Пришлось, всю неделю с ней просидеть, выводить из стрессового состояния.
– Ой, Артем… - Ира в испуге сжимает мою руку. - Как же так?! Как она сейчас?
– Постепенно приходит в себя, сегодня даже на работу вышла, - я так ей благодарен за ее сочувствие.
– Артем, если я могу чем-то помочь, ты только скажи…
– Спасибо, Ира, - я откровенно любуюсь ею, и мне на душе становится как-то легче. Конечно, я скорее умру, чем попрошу ее о помощи, но все равно приятно думать, что ты не одинок на белом свете.
– Вот когда смогу помочь чем-то, тогда и будешь благодарить, - она слегка сжимает мне руку. А потом было как всегда: ее дом, подъезд и поцелуи, которые связывают нас так, что мы не можем оторваться друг от друга.
* * *
Поздним вечером крадучись пробираюсь к кухне, где горит свет. Мама сидит за столом, а в комнате стойкий запах валерьянки, которую обычно пьет бабушка, если у нее "давит", как она говорит, сердце.
– Мамочка, ты как себя чувствуешь? - сгребаю ее в охапку.
Обычно в такие минуты, мама счастлива и готова простить все, на этот раз она сжалась так, как будто ее кольнуло током.
– У тебя что-то болит? - испуганно вглядываюсь в ее лицо. - Не надо было выходить на работу.
– Наверно, ты прав, но и сидеть дома дольше недели нельзя - неудобно перед девочками, - и она принялась растирать грудь с левой стороны.
– Сердце - это серьезно, надо вызвать скорую помощь.
Телефон висит на стене с давних времен, когда я еще ползал под столом. Мама любит при случае вспоминать, что когда мне было три года, то моей любимой игрушкой стал висячий аппарат. Я до него дотягивался со стула, стоящего рядом. А поскольку умения у меня хватало не более чем на две-три цифры, я то и дело попадал в милицию, к пожарникам, у которых не хватало сообразительности оценить чувство юмора трехлетнего малыша. Не дожидаясь маминых возражений, набираю номер "Скорой помощи", на удивление быстро откликнувшуюся, называю адрес, фамилию и запинаюсь на возрасте больной. Тихонько засмеявшись, мама шепотом подсказывает мне, что она родилась еще в прошлом веке - шестого июня тысячи девятьсот семидесятого года. Вот те на, она же ненамного старше Учителя, а выглядит гораздо взрослее. А с датой рождения, конечно, я дал маху. Чувствуя мое смущенье, она задумчиво произносит, обращаясь ко мне: