Скитания
Шрифт:
Безумными, остановившимися глазами Фелипе смотрел на девушку. Возможно ли? Не страшный ли это сон? Она только что шла перед ним гордая, стройная, полная жизни… Одно мгновение – и все земное для нее кончено…
Дикий вопль прорезал зловещую тишину улицы:
– Иудеи! Мою Альду убили иудеи!
Это кричала Васта Саволино, страшная, бледная, как смерть, с руками, грозно поднятыми к небу. В ответ раздались сотни яростных голосов:
– В гетто! Жид Елеазар ответит за преступление!
Буйная толпа, ломая строй кавалеристов, понеслась к воротам гетто.
Тем
Мстители, ворвавшиеся в гетто, остановились перед домом Елеазара бен-Давида. Мрачный старый дом, более чем когда-либо походивший на тюрьму, казался безлюдным. Громовые удары в дверь где-то раздобытыми ломами и бревнами потрясли дом до основания, но никто не отзывался.
Дверь разлетелась, и свирепая толпа наводнила темные комнаты и узкие коридоры жилища старого ростовщика. Затрещала мебель под ударами топоров и ломов, зазвенели разбиваемые вдребезги венецианские стекла шкафов. Но драгоценностей в них не оказалось. Обитатели дома, золото, алмазы – все исчезло.
Испуганные соседи Елеазара, призванные на допрос, показали, что меняла еще накануне оставил дом вместе с женой и сыном, с прислугой. Бен-Давид, его сын и слуга Рувим несли за спинами увесистые мешки.
Перебив в доме все, что было возможно, возмущенные люди подожгли мебель, подложив под нее листы из счетных книг ростовщика и долговые расписки. Сбежавшиеся со всех переулков обитатели гетто едва сумели отстоять соседние дома.
Жилище Елеазара выгорело дотла, остались лишь почерневшие от копоти растрескавшиеся стены с узкими проемами окон.
Дальнейшее расследование выяснило, что Елеазар бен-Давид покинул Неаполь на тартане, отплывшей в неизвестном направлении. Наемного аркебузира, убившего Ревекку, так и не нашли.
На одном из столов, с которого убраны были яства, кувшины с вином и пиршественные кубки, лежало тело Ревекки в белом платье, с венком из алых роз на голове. Фелипе стоял с поникшей головой. Он не слушал слов утешения, которые ему говорили. К чему все это? Теперь земное счастье для него недостижимо…
Перед убитыми горем друзьями Ревекки встал вопрос: где похоронить девушку? Духовенство воспротивилось намерению Джакомо Саволино устроить похороны на христианском кладбище: ведь Ревекка так и не приняла святое крещение. А положить девушку среди еврейских могил казалось оскорбительным для памяти той, которая говорила Фелипе: «Твой народ будет моим народом, и твоя вера будет моей верой…»
И Ревекку похоронили вдали от Неаполя, у подножия Везувия. Одинокий кипарис охранял ее могилу, которую покрыла белая мраморная плита с краткой надписью: «Альда Саволино».
Не многие шли за гробом Альды: Фелипе, чета Саволино, согбенный Джузеппе Цампи, кухарка Чеккина, несколько пансионеров и среди них безутешно рыдавший Бертино
Миньянелли.Две недели после похорон Ревекки Фелипе ходил мрачный, ни с кем не разговаривал, и видно было, что он переживает пору мучительного раздумья.
А потом он вошел в кабинет сера Джакомо и сказал глухим голосом:
– Дядя, я решил идти в монахи!
Саволино подумал, что он ослышался.
– Что ты говоришь, Фелипе?
– Я вступаю в монастырь!
Сер Джакомо привскочил от негодования:
– Как?! Сын Джованни Бруно, племянник Джакомо Саволино пришел к такому бессмысленному решению?! Нет, я этому не верю!
– И однако, это так, дядя!
– Но тогда, Фелипе, должна же быть у тебя какая-то причина?
– Причина есть, и очень веская!
Фелипе сел рядом с дядей и, поглаживая его старчески пухлую руку с набухшими венами, доверчиво заговорил:
– Альды больше нет, и семейное счастье для меня невозможно. Что мне осталось в жизни? Одна наука… Я должен стать и стану выдающимся ученым! А путь в науку лежит только через монастырь.
– К сожалению, ты прав, мой мальчик, – угрюмо согласился сер Джакомо. – Уж так повелось в католическом мире, что магистры, лиценциаты и доктора наук не связывают себя семейными узами и, обрекаясь на одиночество, принимают монашество.
– Вот видишь, дядя! И я решил выбрать лучшее, что предоставляет мне моя трудная судьба. На окраине Неаполя расположен доминиканский монастырь Сан-Доминико Маджоре, при нем есть университет. Я думаю, меня примут в студенты, когда я стану монахом…
– Еще бы не приняли, с твоими-то знаниями! – воскликнул старик.
– Я часто буду приходить к вам с тетей в гости, – продолжал Фелипе. – А что было бы, если бы я уехал учиться в Рим или Падую?..
– Ах, бесенок, – поневоле улыбнулся сер Джакомо, – ты умеешь уговаривать. Но не думай, что дело может решиться одним моим согласием. Надо вызвать твоих родителей.
И снова, как несколько лет назад, собрался семейный совет решать судьбу Фелипе Бруно.
Отец и мать Фелипе впервые узнали о любви своего сына и о ее трагической развязке. Старый знаменщик искренне пожалел о горькой участи юной еврейки. Он не утешал юношу, понимая, что его горе не исцелить словами. Бруно только обнял сына, и скупая слеза скатилась по его щеке. Фраулиса втайне была рада, что Фелипе потерял возлюбленную. Еще в раннем детстве сына она прочила ему духовную карьеру, а женитьба Фелипе отрезала бы ему дорогу в монахи. Но у крестьянки хватило душевного такта скрыть свои чувства.
Семьи Бруно и Саволино собрались в кабинете сера Джакомо.
– Поедем с нами в Нолу, сынок, – предложил старый Бруно. – Поживешь у нас месяц-другой, развеешь горе в родных местах.
– Нет, – отозвался Фелипе, – я не поеду в Нолу, у меня другие планы.
И он рассказал о них отцу и матери. Джованни Бруно был потрясен решением сына. Он резко обрушился на него, грозил своим гневом, если он не одумается. Фелипе был непоколебим.
В разговор вмешалась синьора Васта. Она мягко уговаривала племянника: