Скитания
Шрифт:
Фелипе вздрогнул, почувствовав прикосновение чьей-то руки. На юношу ласково смотрел дон Аннибале Россо.
– Я ждал тебя, Филиппо, – сказал монах.
– Как вы меня узнали, святой отец? – удивился Бруно.
– Это не мудрено, – усмехнулся библиотекарь. – О новиции, увлеченном астрономией, мне давно рассказал мессер Паскуа, а каменщики поведали о нетерпеливом юноше, который все расспрашивал их о картине неба и готов был подтаскивать кирпичи и раствор, лишь бы поскорее открылась библиотека.
– Но ведь это мог быть кто-нибудь другой!
– К сожалению, людей, любящих нашу царственную науку, не так уж много, – грустно сказал монах.
– Нашу?! – Глаза Бруно загорелись. – Вы сказали нашу науку, святой отец? Верно, вы знаток астрономии! Как я хотел бы изучать ее под вашим руководством!
– Я только скромный любитель, но помогу тебе всем, что
Монах положил перед Фелипе каталог и с невинной гордостью начал перечислять сокровища древней науки, хранившиеся на полках:
– Вот «Альмагест» Птолемея [126] – великое творение великого ученого, где собрано все, что древние знали о небе. Вот «Звездный каталог» Гиппарха [127] – плод необыкновенного труда целой жизни. Есть у нас редкостная рукопись Аристарха Самосского [128] «О размерах и расстояниях от Солнца и Луны». Это тоже великий ум!..
Фелипе слушал старого библиотекаря затаив дыхание, а тот все называл книги древних греков, арабов, европейских ученых. Лишь немногие из них сумели приобрести Бруно в неаполитанских книжных лавках.
126
Клавдий Птолемей (II век) – знаменитый древнегреческий ученый, завершивший создание геоцентрической системы мира («Геос» – по-гречески «Земля»). Эта система господствовала в науке почти полтора тысячелетия и была признана церковью. По учению Птолемея, Земля находится в центре Вселенной, вокруг нее вращаются планеты, Солнце, звезды.
127
Гиппарх (II в. до н. э.) составил перечень самых ярких звезд с указанием их положения на небе.
128
Аристарх Самосский (конец IV – первая половина III в. до н. э.) – выдающийся древнегреческий астроном, один из предшественников Коперника.
«Как хорошо, что я вошел в этот монастырь! – радостно думал Бруно. – Все эти труды я прочитаю, изучу…»
А дон Аннибале заговорил о великих классиках древнего мира – о Гомере, Фукидиде, Вергилии, Цицероне…
Неизмеримая бездна знания открылась перед юным Филиппо, и он весь погрузился в нее. Новый покровитель руководил его занятиями.
Дону Аннибале Россо было под шестьдесят, от сидячей жизни он отяжелел, приобрел одышку. Но лучистые синие глаза его светились добротой, пухлые старческие руки любовно перебирали листы старинных книг во время разговора.
Дон Аннибале рассказал Фелипе историю своей жизни.
– Я родился в Козенце, это в нашем же Неаполитанском вице-королевстве, – говорил монах приятным глуховатым голосом. – Нас было двое у отца, небогатого дворянина: брат Сильвестро и я. Но с братом наши пути разошлись рано. Он почувствовал влечение к живописи, уехал в Умбрию и поступил в учение к известному Луке Синьорелли. [129] А я всей душой привязался к Бернгардино Телезио… [130]
129
Лука Синьорелли – художник эпохи Возрождения (родился в середине XV века, умер в 1523 году).
130
Бернардино Телезио (1509–1588) – один из известнейших итальянских гуманистов.
– К Телезио?! Этому замечательному гуманисту? – в удивлении перебил Бруно. – Но я же ходил слушать его лекции, когда еще был в пансионе у дяди. Он – выдающийся ученый!
– Да, в тесной дружбе с этим самым Бернардино прошли мое детство и юность, – улыбнулся дон Аннибале. – Мы вместе посещали городскую школу в Козенце, вместе поехали в Рим в 1525 году, чтобы там продолжить свое образование. Если бы мы предвидели, чем это кончится! – вздохнул старый монах.
– Вам довелось пережить взятие Рима? – спросил Фелипе.
– Да, мой юный друг, и это было ужасное время. Наемники Карла V [131] во время одной из войн, беспрестанно потрясающих нашу несчастную страну, захватили и страшно опустошили
папскую столицу. Это случилось в 1527 году…– Мой отец тоже был там в это время! – перебил взволнованный Фелипе. – Он защищал город и спасся с большим трудом…
– Значит, мы с ним были товарищами по несчастью в эти ужасные дни. Что там тогда творилось! Немецкие солдаты, жадные до поживы, врывались в дома, пытали граждан, требуя указать, где скрыты ценности. Тысячи и тысячи людей были брошены в тюрьмы и выходили оттуда только после уплаты выкупа. Попали в заключение и мы с Бернардино и томились два месяца, ежечасно ожидая смерти. К счастью, нас выручил влиятельный друг Телезио, мы покинули Рим и удалились в Падую…
131
Карл V (1500–1558) – император Священной Римской империи, он же испанский король.
Седая голова старика опустилась при этих тяжелых воспоминаниях, и он долго молчал.
– Что же было дальше, падре? – спросил Бруне.
– В пределах Венецианской республики дышалось свободнее. Ведь она была одним из немногих итальянских государств, не поддавшихся испанским завоевателям. В Падуе мы поступили в университет и стали учениками великого Фракасторо. [132]
– Вы учились у самого Фракасторо?! – воскликнул Фелипе.
– Да, я имел эту честь, – с гордостью подтвердил монах. – Джироламо Фракасторо… Какой это был удивительный ученый! Казалось, не было такой отрасли знания, в которой не поработал бы его мощный ум. Географ, естествоиспытатель, геолог, физик… Но наибольшую славу он стяжал как медик и астроном. Это он внушил мне любовь к науке о небе. Фракасторо не был согласен с учением Птолемея и строил свою систему мира, но она слишком сложна, чтобы излагать ее тебе сейчас. Вечера, которые мы втроем – учитель, Бернардино и я – проводили на башне в наблюдении за вечными светилами, никогда не изгладятся из моей памяти.
132
Джироламо Фракасторо (1478–1538).
– Но вы сказали, святой отец, что сер Джироламо был еще и медиком?
– Он был одним из самых выдающихся медиков Италии. Недаром же он последние годы своей жизни служил домашним врачом у его святейшества блаженной памяти Юлия III. Но, конечно, не потому останется бессмертна память о нем. Он написал блестящий труд о заразных болезнях, который, смело могу сказать, никогда не забудется людьми. А все-таки, – задумчиво молвил дон Аннибале, – главная заслуга Фракасторо в том, что весь его неустанный труд был проникнут духом гуманизма. Ты это понял бы, Филиппе, если б знал, как сильна была схоластика в дни нашей юности. О, эта мертвящая схоластика, сухая и лживая наука людей, черпающих знания из ветхих фолиантов, а не из великой книги природы! – Старый монах возвысил голос, его синие глаза загорелись. Потом он как-то сник и тихо сказал: – Я с горечью должен признаться, что, убоявшись житейской суеты, рано ушел в монастырь. Но Фракасторо, мой друг Телезио и многие другие гуманисты в жестокой борьбе пошатнули здание схоластики, хотя у нее еще и теперь множество приверженцев. Бог схоластов – Аристотель, каждое его слово они чтут наравне со словом Библии, спор с Аристотелем считают святотатством, подрывающим религию. А меж тем прочитай, что пишет об Аристотеле Телезио.
Библиотекарь подошел к полкам, достал том в кожаном переплете и открыл на странице, отмеченной закладкой.
– Вот здесь!
Фелипе взял в руки книгу, еще пахнущую типографской краской, и, трепеща от волнения, прочитал:
– «Мне совершенно непонятно, каким образом самые выдающиеся люди, целые народы и даже почти весь род человеческий на протяжении многих веков чтили Аристотеля, так глубоко заблуждавшегося в стольких важных вопросах».
Затем Бруно посмотрел на заглавный лист. Там мелким, но четким почерком было написано:
«Другу Аннибале в память незабвенной юности от автора этого скромного труда».
Книга была напечатана всего два месяца назад.
– Этот труд – прекрасный вклад моего друга в ниспровержение схоластики, – сказал монах. – Но еще до него Телезио воевал со схоластами в созданной им в Неаполе «Академии упорных». Из самого названия академии ты можешь судить о характере борьбы.
– И конечно, она закончилась закрытием академии? – спросил Бруно.
– Ты угадал, сын мой!
– Нетрудно было угадать. Я ведь знаю судьбу академии делла Порта, которую усердно посещал и откуда многое вынес.