Скитания

Рвались последние нити, связывавшие Джордано Бруно с оставленным миром. Умерла мать, отправился странствовать отец. А теперь и беседы с дядей Джакомо ушли в прошлое. Бруно излагал ему свои взгляды на Вселенную, которые зрели в нем после знакомства с книгой Коперника. И дядя, простой земледелец в молодости, а потом скрывавшийся бунтовщик, неудачливый купец, содержатель ученического пансиона, человек, много повидавший в жизни, сталкивавшийся с гуманистами, прочитавший немало мудрых книг, был для Бруно таким же умным собеседником, как дон Аннибале. Сер Джакомо понимал молодого ученого, горячо сочувствовал его идеям… Теперь и это ушло в прошлое, и у Джордано остались лишь два друга: Алессо Ронка и дон Аннибале.

Глава четырнадцатая Тучи сгущаются

Бруно принужден был прекратить астрономические наблюдения с галереи собора Сан-Доминико. Это случилось через год после того, как он получил сан священника.

Молодого патера вызвал аббат Паскуа. Пригласив его сесть, аббат заговорил:

– Восемь лет назад ты вошел в наш монастырь скромным новицием, брат Джордано. Большой путь проделал ты за эти годы, путь, доступный не всякому, и я тобою доволен. Но есть одно, о чем я должен отечески с тобой говорить.

– Я слушаю мессера.

– Известно ли тебе, что братия пренебрежительно называет тебя звездочетом?

– Я это знаю, мессер, но не обращаю внимания на насмешки невежественных людей.

– Ты высокого мнения о себе!

– Сам мессер не раз мне его внушал.

Настоятель побагровел. Трудно спорить с Джордано, он всегда находит аргументы, сбивающие противника с толку.

Мессер Паскуа продолжал:

– Я считаю, что духовному лицу не подобает карабкаться на колокольню и исчислять по ночам движение планет.

– Почтительнейше прошу прощения у мессера и осмеливаюсь утверждать, что духовный сан не помеха занятиям астрономией. Доказательством тому жизнь вармийского каноника, [169] достопочтенного Николая Коперника, который свершил для развития этой благородной науки больше, чем светские ученые за тысячу лет.

– Коперник? – сердито переспросил настоятель. – Я слышал о Копернике: это он виноват в том, что брат Джордано Бруно вместо писания богословских трактатов взбирается по ночам на соборную галерею. Но я принял свои меры в отношении Коперника.

169

Каноник – в средние века священник, не отправлявший церковных служб и занимавшийся административными делами. Должность каноника была почетной и выгодной.

Бруно спросил себя, какие меры мог принять аббат Паскуа против ученого, умершего тридцать лет назад. Он узнал об этом, когда покинул келью настоятеля, выслушав строгий приказ прекратить наблюдения за небом, и отправился в библиотеку. Его встретил обеспокоенный дон Аннибале и сообщил, что по приказу аббата труд Коперника унесли.

– Ты обойдешься без «Обращений небесных сфер», сын мой?

Джордано покачал головой.

– Гонители истины пытаются задушить ее в зародыше, но они ошибаются. Я взял у Коперника и у небосвода все, что мне было нужно, а теперь мне будут помогать в моих размышлениях очки разума!

Дон Аннибале улыбнулся, его синие глаза засветились лаской.

– Как видно, ты не забыл наш ночной разговор о «небесных очках» и «очках разума»?

– Я помню, падре! «Очки разума» – это логика, суровая логика, которая отсеивает истину от заблуждения и позволяет видеть недоступное простому наблюдателю.

Еще долгие годы раздумий понадобились Джордано Бруно, чтобы окончательно сложилось его смелое научное мировоззрение, но основные черты его возникли в стенах монастыря Сан-Доминико Маджоре, и этому не могли помешать никакие запреты тупых церковников.

Летним вечером 1574 года у профессора Джисмондо Бандинелло шла пирушка. Веселый шум, доносившийся из-за двери профессорской кельи, никого не удивлял: все знали, что отец Джисмондо лечит свою болезнь.

Джисмондо Бандинелло, профессор древнееврейского языка, уверял, что к нему в рот во время сна заползла лягушка и прижилась в его желудке. Частенько лягушка начинала барахтаться в животе почтенного академика, и утихомирить ее можно было только несколькими бутылками вина, выпитыми в дружеской компании. После этого лекции Бандинелло снимались или заменялись другими. Но так как ученый гебраист [170] не подсиживал коллег и снисходительно относился к студентам, то его любили и товарищи и ученики.

170

Гебраист – знаток древнееврейского языка.

На этот раз у отца Джисмондо, кроме очередного буйства лягушки, нашлась и другая причина созвать приятелей: Джордано Бруно, его любимый ученик, а в последние годы и сослуживец, получил ученое звание лектора. Джордано долго отказывался идти к Бандинелло, но профессор все же затащил его и усадил на почетное место.

В числе приглашенных, кроме нескольких университетских преподавателей, оказался Монтальчино, сам напросившийся к отцу Джисмондо в гости.

Проповедник церкви Святого Павла в Неаполе Агостино Монтальчино, родом испанец, был человеком весьма недалеким, но мнил себя великим знатоком богословия. Отец Агостино прославился в городе благочестием. Он строго соблюдал посты и истязал свою грешную плоть бичом. Злые языки говорили, что Монтальчино настолько навострился в искусстве бичевания, что от ударов совсем не оставалось рубцов на теле. Подавал он и милостыню нищим – по две-три монетки в день. Монтальчино считал свои заслуги перед Богом весьма большими.

На пирушке разговор велся на богословские темы. Джордано говорил, как всегда, откровенно.

Критикуя догмат о двойственной природе Христа, Бруно смело заявил:

– У толкователей писания один общий недостаток: они пытаются пришить штанину к рукаву и доказать, что у них получился костюм. Да и в самом деле: как может совместиться несовместимое? Могут ли соединиться в Христе два начала: божеское и человеческое? Это так же невозможно, как невозможно соединить воедино человека и лошадь и получить кентавра, да еще такого, как Хирон, [171] превышающего и лошадь и человека!

171

Кентавр Хирон – полубог, мудрец, сын Зевса, воспитатель многих мифических героев – Ахиллеса, Патрокла, Язона и других.

Собеседники Бруно выпили уже порядочно, но слова молодого ученого заставили их насторожиться: не часто услышишь такое от правоверного католика!

Джордано не угомонился. Насмешливо глядя в холодные серые глаза Монтальчино, он продолжал:

– Я слышал на улице интересный разговор о троичности божества. Один горожанин сказал другому: «Говорят, что Бог один, но в трех лицах: Бог отец, Бог сын, Бог дух святой. А я этого не понимаю. Разве у нашего Бога три головы?» А другой ему ответил: «Дурак, ты смыслишь в богословии меньше, чем древние язычники, которые верили в трехголового Цербера». [172]

172

Цербер – мифический трехглавый пес, охранявший выход из ада.

Дерзость слов Бруно заставила мгновенно протрезвиться отуманенные головы монахов, и они быстро покинули келью отца Джисмондо. А Монтальчино, вернувшись домой, записал слова Бруно в тетрадку, в которой собирал материал для доносов.

Бруно задыхался в окружавшем его мире лицемерия и время от времени откровенно выражал свои мысли, хотя и знал, чем это ему грозит. Выступая перед студентами, он критиковал догматы католической религии, едко вскрывал противоречия в книгах отцов церкви.

Тучи все больше сгущались над головой Джордано Бруно.