След лисицы

— Послушай, а сын твой, Ингвар, где?

Степнячка вдруг покраснела, потом побелела и уставилась на мужчину едва ли не с ужасом.

— Баяр дары ему передал. И тебе тоже. И боярину Вольскому, вот только ему уж, наверное, не пригодятся, да?

— Сын… приедет на днях, я думаю. Учится он. Далеко отсюда.

— Слышь, Матвеевна, — раздался вдруг звонкий голос от дверей. — Как раз про сына. Ты шкурки Варваре-кузнечихе послала?

— Нет пока. Но приготовила. И жемчугов еще. От сердца отрываю. Что забыла тут, Ерофеевна? Утром же видались!

— Я тебе булок принесла, а то опять как мышь в норе сидишь тут, не обедала поди. А это у нас кто?

— Это… Наран-гуай. Посол кохтский. Добрый друг моего брата и мой старый знакомец.

— Эко! Тот самый, да? Ты ему сказала, я надеюсь?

Лисяна закатила глаза и беззвучно выругалась. Порой она просто ненавидела свою болтливую подругу.

25. Солнце

Лисяне вдруг захотелось провалиться сквозь землю. Прямо сейчас. Матрена была болтлива, порой даже чересчур, но подобной подлости степнячка от нее не ожидала.

Наран, разумеется, напрягся, внимательно разглядывая длинноязыкую бабу своими невозможными звериными глазами.

— И о чем Листян должна мне рассказать? — конечно, спросил он.

Ерофеевна, хитро прищурившись, почмокала губами и покосилась на пылающее лицо подруги.

— А! Она книгу нарисовала. Сама. Азбуку для детей. Так вот, ее Солнце очень уж похож на некоего рыжевласого кохтэ.

В первый миг степнячка пошатнулась от облегчения, во второй — разозлилась еще пуще. Да как она посмела такое Нарану сказать! И не знал никто! Лисяна когда-то сама учила читать сына, а для того про каждую буквицу придумывала сказку, а Ерофеевна раз услышала ее урок и прилипла как банный лист: запиши да запиши. Она записала. Рисовальщика наняла.

И да, Огнем была светловолосая дева, одетая как мальчик, Дождем — молодой степной хан, а друг его, высокий и рыжеволосый, был Солнцем. Потому что имя Наран и обозначало “солнце”.

— А посмотреть можно? — удивленно вскинул брови степняк. — Интересно очень.

— У Ингвара та книга, — неохотно ответила Лисяна, отводя глаза. — Он с собой забрал, когда… В общем, не важно. Нарану не интересно, Матрена.

— Очень интересно! — вдруг запротестовал посол. — Я обещал Баяру все-все про его племянника узнать. Расскажи мне.

— Расскажи ему, Ерофеевна, — устало опустилась на сундук Лисяна. Силы у нее разом иссякли. Что за день! Вот уж воистину: принесла нелегкая.

Матрене только волю дай: расскажет и то, что было, и то, чего не было. В ее устах глупый проступок Ингвара звучал едва ли не великим подвигом, а пожар выжег все городище. Наран смеялся, не верил (и правильно), задавал вопросы, а Лисяна молча смотрела на его губы. Никогда раньше она не замечала, как они красивы. Твердые, мужские, четко очерченные, такие… притягательные!

Что же с ней, глупой, происходит? О чем она вообще думает? И почему ей так отчаянно хочется уткнуться ему в грудь и спрятаться в его руках?

Не зря она его вспоминала много лет. В ее мыслях он был другой: юный, нескладный, робкий. А теперь…Он – теплый. Солнце ее, которое согревает. Даже в его присутствии просто уже становилось спокойно. Но она была ему совсем не нужна, и навязывать себя мужчине – хуже не придумаешь. Он давно ее не любил, и правильно. Она была полной дурой когда-то, злой, жестокой дурой. Смеялась над его чувствами, играла с ним, то отталкивая, то приближая, то целуя, то прогоняя прочь.

И напоследок, перед самым своим отъездом, добила. Никогда он ее не простит и будет прав.

Дура, какая же та Листян была дура! Глупая, эгоистичная девчонка. Он вправе был ее возненавидеть на всю жизнь, но почему-то улыбался ей, как сестре. То, что она раньше считала слабостью, было его силой. Слабых по-настоящему мужчин она встречала с тех пор не раз. Сильных — мало. Таких, как Наран — ни одного больше. Если бы только она могла вернуться обратно — она бы построила свою жизнь совершенно по-другому.

И зачем он только приехал, ведь все было так хорошо! Она была даже счастлива… почти. А теперь глупое сердце встрепенулось. Лисяне захотелось любви: настоящей, обжигающей, как солнце в полдень над степью, как огонь в очаге. Той любви, которую когда-то щедро дарил ей Наран. Той любви, которую она когда-то не поняла и не приняла.

Наверное, это все потому, что он так живо напоминал ей о безмятежной юности.

***

— Так вы придете ко мне на ужин, Наран-гуай? — вкрадчиво спрашивала посла кохтэ Матрена. — Буду очень-очень ждать.

— С удо…

— Боюсь, что он занят, очень занят, — перебила мужчину Лисяна. Знает она подруженькины “ужины”, наслышана. Та, впрочем, от нее и не скрывалась. Всегда рассказывала все, как есть. — Наран-гуай, как я слышала, завтра в Бергород хотел съездить, навестить старого друга своего князя Ольга.

— Хотел, — согласился покладисто Наран, глядя на Листян с легким удивлением. — Но… Да, пожалуй, самое время.

Надувшаяся Матрена незаметно показала подруге язык, а потом, наконец-то, засобиралась.

— И что это было?

— Когда? — Лисяна даже глазками похлопала, изображая из себя невинность.

— Почему мне нельзя к ней на ужин?

— Ты ведь хочешь торговый договор? Тогда — или ко всем членам совета ходи, или ни к кому. Это Лисгород, подумают ведь, что за спиной ты с хлебницей о чем-то сговорился.

— Что же, эта женщина — член совета?

— Да. Эта женщина ведает всей хлебной торговлей града. Ты не смотри, что она такая мягкая, как булочка. Попробуй укусить — зубы пообломаешь.

— А ты?

— Что я? Кусать меня вздумал? Не советую.

— Я и не собирался…

— Я тоже член совета, — вздохнула Лисяна и дотронулась до серебряной броши в виде лисицы на своем кафтане. — Знак видишь? Матвей мне его передал. До самой смерти и он, и я голос в совете иметь будем.

— А после — Ингвар?

— Теперь да. Младшая дочь моего мужа за этот знак горло бы перегрызла, но он теперь мой, и я его не отдам ей.

— А старшая?

— А старшая — и без того княгиня. Только муж ее в совет не пускает. Правильно и делает.