След орла

Но нет. Мисс Вукович долго совещалась с Эдлундом, и они постановили: Мара едет к деду. К отцу Иниры Нанук. Инуиту, обитающему в далекой канадской провинции Нунавут. Имя – Сэм Нанук. Летний. Родной язык – инуктитут. И выговорить непросто, не то, что освоить. Тотем – белый медведь. Пятнадцать лет назад работал учителем в школе. Старший сын – Ила Нанук, тоже летний, тоже медведь. На этом скудные познания о эскимосской родне заканчивались. И не потому, что это была тайна, покрытая мраком. Просто никто с ними не общался с момента похорон Иниры.

Инуитская красавица, зимняя, но при этом, по слухам, невероятно скромная и нежная, была возлюбленной Ларса Эдлунда. Поддерживала его эксперименты и сдала яйцеклетку. Но погибла. Выпала из линдхольмского маяка, и долгие годы этот случай считали самоубийством, пока Мара не нашла истинного виновника. Однако отец Иниры успел прочно возненавидеть несостоявшегося зятя. Проклял на похоронах дочери, и с тех пор ни разу не выходил на связь.

О том, что у него есть внучка, Сэму Нануку сообщили в январе. Отреагировал он странно. Долго молчал в трубку, и когда Эдлунд уже было решил, что связь прервалась, вдруг произнес:

– У нее всегда будет дом в Иллуаасаке, – и отсоединился.

За эти слова и уцепился Ларс Эдлунд, когда решил спрятать Мару от Совета. Он объяснил дочери, что канадские инуиты, как и многие индейцы и другие малые народы, не подчиняются Верховному Совету перевертышей. Они не подписывали международный пакт о содействии, детей своих обучают сами, от политических игрищ открещиваются, а правовые вопросы у них решает местный шаман. Инира, в отличие от брата и остальных сородичей, мечтала увидеть другой мир. Узнав о существовании Линдхольма, на следующий день после своего совершеннолетия она собрала чемодан и вылетела в Швецию, пусть и была на тот момент старше остальных учеников. Обычно в пансион поступают подростки четырнадцати-пятнадцати лет. Именно в этом возрасте у перевертышей способность проявляется впервые. А Инира уже владела навыками перевоплощений, усвоила знания своего народа и, тем не менее, терпеливо училась наравне с тинейджерами с самого первого курса.

Отец не одобрял ее поступок. Не одобрял Эдлунда. Для него трагический итог был закономерным. И все же внучку, пусть и рожденную от ненавистного человека, от противоестественного эксперимента, выросшую на чужой земле, он готов был принять. А Мара не представляла, что говорить своему деду, как ему понравиться и чем, черт возьми, заниматься целый месяц в этой мерзлой пустоши. Одно было ясно: весело не будет.

Самолет тряхнуло, и шасси коснулось посадочной полосы. Под разрозненные хлопки пассажиров Мара наблюдала, как приближается желтое здание аэропорта. Единственное яркое пятно в этой серой равнинной местности. На долгие километры ни деревьев толком, ни другой минимальной зелени. Каменистая почва, безликие коробки низких домов. Ура, блин. Каникулы.

Они ступили на трап, и сухой резкий ветер едва не втолкнул их обратно. Даже природа будто говорила: «Шла бы ты отсюда, девочка». Мара бросила последний испытующий взгляд на отца. Нет, не передумал? Точно не хочешь залезть обратно и, превратившись в птицу, затеряться в салоне? Но Эдлунд был настроен решительно, на скулах, покрытых недельной русой щетиной, ходили желваки. Он явно не испытывал радостного предвкушения, однако упрямства ему было не занимать. На мгновение он встретился глазами с дочерью, и Маре вдруг почудилось в их лазурной глубине что-то темное. Решимость? Обреченность? Страх? Что-то разъедало его изнутри.

– Шагай, – он улыбнулся нарочито бодро.

Отгородился, оборвал тоненькую, как паутинка, нить между ними. Что ж, не очень-то и хотелось лезть к нему в душу. Мара застегнула куртку до самого ворота, уцепилась за лямки рюкзака и спустилась на землю Канады.

Угловатый джип невнятного цвета ждал их по ту сторону паспортного контроля. Встречающие суетились, лобызали друг друга, размахивали табличками. Крох информации о своем предке девочке хватило, чтобы моментально понять: Сэма Нанука среди них нет. Даже не вглядываясь в черты лица и номера машины, Мара сразу опознала его в одинокой фигуре поодаль. Невысокий старик стоял, облокотившись на капот, и смотрел в толпу, не шевелясь. Его поза была небрежной, расслабленной, но пронзительный взгляд обжигал.

Мара сглотнула, походка сбилась. Проглоченный в Торонто холодный сэндвич напомнил о себе кисловатым привкусом. Что говорить? «Здравствуйте, я – ваша внучка»? «Как поживаете»? «Как погода»? «Не собираетесь ли вы принести меня в жертву духам»? И идея сдаться в Верховный совет вдруг показалась не такой уж и страшной. Что они, в конце концов, могли с ней сделать? Ну, кровь пару раз возьмут. Ну, МРТ. Перевоплотиться туда-сюда заставят. Может, и Бог с ним? А деду открытки посылать два раза в год. Но Эдлунд легонько подтолкнул ее в спину. Ладно-ладно. Чуть больше двух лет до совершеннолетия, и уж тогда…

– Добрый вечер, Сэм, – раздался над ее ухом голос отца. – Это Мара.

– Ларс, – коротко кивнул старик, выпрямился и оторвался от машины.

Смуглое морщинистое лицо повернулось к девочке. Коротко подстриженные пепельные волосы топорщились от ветра, раскосые глаза сузились. Понять, о чем он думает, было невозможно.

Мара попыталась улыбнуться, но щеки будто свело судорогой и вышла какая-то невообразимая гримаса. Язык намертво прилип к небу. Она лихорадочно вспоминала приветствие на инуктитуте, которое заучивала всю дорогу. Как и прочие перевертыши, языки она учила на раз-два, помимо английского успела за год освоить и французский, и итальянский без особого труда. И даже отменно ругалась на шведском благодаря отцу. Но именно инуктитут ни в какую не желал оседать у нее в мозгу.

– Unnu… haktut[2], – сбивчиво буркнула она.

– Ценю твои старания, но я говорю по-английски, – отрезал старик без тени одобрения. – У нее один чемодан?

– Да, – Эдлунд поставил багаж Мары поближе к машине. – И рюкзак.

– Теплая одежда?

– Разумеется.

– Документы?

– Оба паспорта. И настоящий, и тот, по которому мы прилетели.

– Спутниковый телефон при ней?

– Да, все настроили. Симка новая, никто чужой не должен звонить.

– Пятнадцатого июня я привезу ее сюда. Мой номер у тебя есть.

– Думаю, она и сама сможет со мной связаться.

– Не сомневаюсь, – Сэм открыл перед Марой дверь пассажирского сиденья и пошел убирать чемодан в багажник.

– Ну, мне пора, – Эдлунд сунул руки в карманы.

– А разве вы не поедете… Ну, посмотреть на его дом, и где…

– У меня еще много дел, – он понизил голос. – И не думаю, что твоего деда сильно обрадует мое присутствие.

– Кажется, его и мое не радует…

– Брось, он всегда такой. Ты же дружишь с Джо, представь, что это его взрослая копия.

– А Ила? Мой дядя? – Мара почти перешла на шепот, оттягивая отъезд изо всех сил. – Хотя бы он нормальный?

Эдлунд открыл рот, чтобы ответить, но Сэм заговорил первым:

– Ты готова ехать?

– Да, она готова, – быстро отозвался профессор и зачем-то подмигнул ей. – Все будет хорошо.

Мара нехотя забралась в машину и с тоской посмотрела, как движется назад здание аэропорта, как исчезает из виду силуэт отца. В глазах защипало, но уж кто-то, а детдомовская девчонка умела не показывать слабину. До боли закусила нижнюю губу. Вдох. Выдох. Норма.