След Юрхора

Романо-германская филология… Стыдно признаться, но я смутно представляла себе, что это такое. А вот Алла — та сразу же выпалила несколько иностранных слов.

Студент облизнулся, как кот, и быстро ответил. На иностранном тоже. Что было делать его другу? Сразу обо мне вспомнил.

— В таком случае мы с вами будем изъясняться по-русски.

Другая на моем месте нашла б что ответить, а я не смогла. И так всегда… Зачем папа успокаивает меня? Зачем плетет про письма до востребования, которые якобы ждут меня в недалеком и прекрасном будущем?

Правда, одно письмо я получила. В кармане штормовки лежало оно: обычный тетрадный листок, на котором стояло всего три слова: «Кружка в саже». И вместо подписи — пронзенное стрелой сердце. «На выезде» (мы называем свои юннатовские экспедиции «выездами») плохо с бумагой, а тут не поскупились, хотя и на газетном клочке можно было нацарапать это коротенькое и таинственное сообщение. Но клочок затерялся бы в огромном брезентовом кармане, не заметить же целый тетрадный лист как можно!

Письмо и впрямь было таинственным. Какая кружка? Какая сажа? И все же я не показала его даже Лене Потапенковой, которая, как и я, впервые была «на выезде». Из-за пронзенного сердца не показала… На это и рассчитывал тот, кто писал. Рисковал он, как я узнала после, крепко: по законам «выезда» за разглашение секретов юннатского гипноза ставят виноватого «на попа». Подымают за ноги и трясут, трясут…

Делался гипноз только новичкам. Обычно их «на выезде» человека три-четыре, не больше, тем более зимой, когда не переночуешь в палатке. Каждая кандидатура обсуждается отдельно. Спорят, голосуют, но решает все, конечно, Митрич.

Его настоящее имя — Алексей Митрофанович, но он знает, что его зовут «Митрич», и сам говорит о себе: «А почему Митричу не сказали?» «Митрича не проведете, нет!» — и, маленький, щупленький, смотрит из-под косматых бровей хитрыми глазками.

А может, не он смотрит? Иногда мне кажется, что живет в нем, как в домике, лукавый какой-то зверек — бурундучок, например, — и нет-нет да выглядывает наружу в глаза-окошки.

Он большой озорник, Митрич. Теребя седую бороденку, может обыкновенный булыжник выдать за осколок метеорита и даже определить «приблизительную дату падения». Сразу спор начинается, по лотерее разыгрывают «небесный камень», а «ветхий юннат» (еще и так именует себя Митрич) стоит себе в сторонке и беззвучно посмеивается.

Лучший его розыгрыш — это «след Юрхора». Обнаружил его «на выезде» отряд, в котором было всего два или три «деда». Остальные — новички. Увидев на вязкой почве вмятины от чьих-то лап, молодые юннашки заспорили, кто прошел здесь. «Лось», — говорил один. «Зубр», — другой. И — на Митрича, но тот ни звука, только бурундучок, наверное, выглядывал из глаз и тотчас прятался обратно. «Юрхор», — произнес, наконец, Митрич, и все схватились за ручки, чтобы записать в дорожный дневник название невиданного зверя.

Ни в справочниках, ни в энциклопедиях его не оказалось. «Вполне возможно, — согласился Митрич. (Это уже в Светополе.) Надел очки и долго изучал снимки. — Нет, это не юрхор. Это корова. Перепутал сослепу… — Юннаты разочарованно завздыхали, но Митрич успокоил их. — Хотите на юрхора взглянуть? Вот он!» И на Юру Хоринова показывает, старосту секции парнокопытных. Юрхор сокращенно…

Любил он и наши юннатовские гипнозы, хотя сам в них, конечно, не участвовал. Смотрел, молчал, похихикивал в бородку.

Самым коварным считается гипноз «Сахара». Зажигают в темноте свечку, ставят так, чтобы свет падал лишь на лицо гипнотизера, а тот после разных усыпляющих слов произносит таинственным шепотом: «Ваша экспедиция заблудилась в пустыне, все выжжено вокруг, вода кончилась. Тебя посылают на поиски. Ты бредешь, бредешь и выходишь на старый заброшенный колодец. Лишь на дне сохранилось немного влаги. С трудом наполняешь кружку, но и глотка не можешь сделать, потому что тогда погибнут от жажды твои товарищи. Бережно несешь им. Стоит сорокаградусная жара, и на холодной от колодезной воды кружке конденсируется влага. Ты собираешь ее свободной рукой и обтираешь разгоряченное лицо». Тут гипнотизер протягивает кружку, которую ты, загипнотизированный; обязан взять. У тебя и в мыслях нет, что ее закоптили на костре…

Два дня отмывалась Лена Потапенкова после «сеанса»: холодная вода плохо берет сажу. А мое лицо осталось чистым. Когда мне сунули в темноте кружку, я тут же вспомнила записку с пронзенным стрелой сердцем.

Кто написал ее? Неизвестно… А вот троюродная Алла разузнала б на моем месте обязательно. Вон как управилась она сразу с двумя нашими провожатыми. С одним — на романо-германском языке, с другим — на русском.

Как смотрели они на нее! Как уговаривали прийти в субботу на танцы!

— Что скажешь, Евгения? — сделала она вид, будто советуется со мной.

Голос мог выдать меня, поэтому я лишь плечами пожала. До самого конца выдержала — и пока подымались с ней по лестнице, и ужинали, и даже кажется, говорили о чем-то… «Спокойной ночи», — ответила, и, лишь когда она ушла в своем стеганом халатике, меня прорвало. Едва торшер успела выключить — чтобы ничего не заметила Ксюша, которая уже лежала в кровати.

Запись пятнадцатая

КОНЕЦ СНЕЖНОГО КОРОЛЕВСТВА

Тут-то и наступил он. Не в действительности, потому что в действительности снежного королевства — с королевой снежинок, с короной, которая сияет, будто внутри у нее голубая лампочка, с девочкой Нюрой, не пускающей весну, — в действительности такого снежного королевства не существовало. Только в сказке, которую придумал папа и завершить которую он никак не мог. С одной стороны, зима рано или поздно должна была кончиться, а с другой — попробуй заставь сказочную королеву, которая как две капли воды похожа на Ксюшу, расстаться с короной!

Точно зеницу ока берегла моя младшая сестра свои «драгоценности». Сколько раз я, вредина, дразнила ее:

— Дай, — говорю, — поносить.

— Ага, Женечка, не выйдет.

— Почему?

— Потому что не выйдет. Тебе не идет — вот!

— С чего это, — спрашиваю, — не идет?

— Потому что ты и так красивая. А украшениями пользуются те, у кого внешность… не особенно.

Эту мысль внушала ей мама. Неспроста! Отбивала охоту наряжать себя, точно елку. Ксюша мамину теорию игнорировала, но сейчас готова была признать, лишь бы с «драгоценностями» не расстаться. На ночь, правда, она их снимала и прятала в шкатулку. Кроме сережек… Их-то я и увидела, когда вспыхнул торшер. Испуганно отдернула от подушки голову (у меня мелькнула жуткая мысль, что это троюродная Алла прокралась в комнату), но передо мной стояла моя сестра — в ночной рубашке и с лучистыми фонариками на ушах. Быстро нажала я кнопку торшера.

— Ложись, — сказала.

Она молчала. Потом тихо спросила в темноте:

— Чего плачешь?

— Я не плачу. Ложись. — Прямо в платье валялась я на неразобранной постели. — Ложись, Ксюша, ложись. Завтра рано вставать.

Забыла, что каникулы, а Ксюша помнила — о, это она хорошо помнила! — однако спорить со мной не стала. И это Ксюша, которая не уступала никому и никогда! Тихонько выскользнула из комнаты — за мамой, которая еще возилась в кухне.

Мама ни о чем не спрашивала. И самое главное, не зажигала света. Просто положила руку на голову и осторожно перебирала мои мягкие, как у нее (признак бесхарактерности!), спутанные волосы.