Слепое кино

– А-а, – узнал Пельмень. – А куртка тебе не нужна? Новая?! Рыжая?! – с новым зарядом восторга.

– Не-е. Тепло ещё.

– Ну, ладно, пойду я тогда, – сказал Пельмень (резво подпиленным неудачей и) упавшим голосом. – Просто, деньги нужны.

– А кому они не нужны? – Пожал плечами уши Банан и бросился навёрстывать упущенное время.

Которое, пока он разговаривал, убежало далеко вперед и куда-то затерялось. Ведь всё это время, как и боязнь опоздать на начало представления, с силой тянули его на поводке предвкушения вперёд, как рослые собаки.

Спешно проходя мимо двора своего детства, он, с положенной каждому лирическому герою долей щемящей грусти, подметил, что ветром времени сорвало и куда-то унесло высокие (по памяти: желто-голубые) качели, сдуло с лица детской площадки, как упавшую кому-то на глаза прядь, коробку песочницы, выворотило мощный деревянный стол, оставив лишь старые шрамы ямок, обнесло подвал его юности, где они – ящик на троих – периодически распивали пиво, зубастыми решётками, да железными дверьми.

Вспоминая о том, как он сам в свои пятнадцать вслед за Лысым и Гвоздём порвал со своим подвальным окружением, бросил пить, девушек и серьезно занялся чтением. Наконец-то поняв, что теперь он способен на гораздо большее! И уже через полгода, когда он в полном одиночестве шёл домой, поправляя на себе этот мешковатый костюм, так как сам он был поджарым, а костюм одиночества, как я уже сказал, полным, увидел снизу как два его одноклассника – Виталий и Ара (Мис, отыскавший для него вторую академию) – играют в шахматы на лавочке у забора. И быстро выиграв у Ары и немного повозившись с Виталием, заявил, что они, блин, ещё совсем как дети. И сказав им, что в его прошлом окружении у него было прозвище «Банан», стал рассказывать им о своих невероятных (для этих «детишек») приключениях, вводя их, с неизменной усмешкой, во взрослую жизнь. Постепенно став в их тусовке лидером. Особенно – после того, как у тех тоже стал проявляться интерес к слабому полу. И Банан, от нечего делать, стал то и дело уводить у них их незатейливых избранниц, если чувствовал к ним хоть какой-то интерес. Минут на пять. Невольно показывая им, на собственном примере, как, на самом-то деле, изначально и нужно было с ними обращаться. И затем возвращал им этих слегка потрёпанных кукол обратно. Ведь он, как Балбес, обучался этому у самого Зиновьева 1 . И мог уже, при желании, овладеть любой. Причём – мгновенно. Как только он всерьёз воспринял учение мэтра и освоил на практике рекомендованные им в игровой форме навыки чуть ли не моментального овладения женским полом. Пока та настолько была поражена его бесцеремонностью, что не в силах была и возразить, ни то что – сопротивляться. Об этом не могло быть и речи, так как он не давал ей и рта раскрыть. Своими поцелуями. Охотно сдаваясь во власть такого опытного уже игрока в эти брачные игрища. Разумеется, по канонам Бунина: «Только целовать!» 2 О, Учитель! О большем, само собой, в те годы было бы глупо даже и мечтать. Разве только развязно намекать об этом Виталию и Александриту с «высоты» своего опыта. Что теперь, мол, после подвальных ристалищ, где он, якобы, уже давно прошёл «и Крым и рым», его интересовали в девушках исключительно их сердца! Что было неплохой отмазкой.

1

А. Зиновьев, «Иди на Голгофу».

2

И. Бунин, «Тёмные аллеи».

И наизготовку сморщился при подходе к барс-кой берёзе.

Вернувшись на исходную, он разочарованно узрел, что Виталий, как и положено по моде тех далёких лет, приодетый в свой малиновый пиджак и чёрный штан, сидит себе в одиночестве в правом кресле и, упиваясь далью, тупо смотрит в окно.

Кресла были расположены таким образом, что из левого была видна правая часть улицы, а из правого – левая. Но все события из-за причудливых странностей рельефа улицы, происходили на левом – из окна – фланге. Так что левокресельник оставался «слеп», пока не приподымался в седле и не совал голову в раскрытую пасть окна.

– Что, не пришли ещё? – вяло спросил Банан, потому что надо было что-то спросить.

И сев напротив, стал потрошить желудочный пузырь сумки, выстраивая на столике ленту боевых бутылок.

– Н-не-е-а, – не менее вяло ответил Виталий, потому что надо было что-то отвечать.

– Что там показывают? – спросил Банан, разделавшись с сумкой и вытирая тряпкой «окровавленные» конденсатом руки, имея в виду пресловутый «телевизор» окна.

Так как с его кресла всегда была видна лишь одна «заставка»: верх тополя, стайка шиферных крыш, голубовато-талые сопки в исчезающе-миражной дали, да кусок густо синего неба, ловко разрезанный проводами на мармеладные полоски.

– Идут! – подпрыгнул Виталий и упёрся лбом в экран.

– Где?! Где?! – вскочил в седле Банан, суматошно пытаясь что-то разглядеть.

– По-вёл-ся! – развернул до-воль-ную рожу Виталий и заржал, как конь.

– Вот с сучка! – в сердцах воскликнул Банан, и, схватившись за сигареты, плюхнулся спиной, как аквалангист, в чёрные воды огромного кожаного кресла.

Виталий нырнул за ним. И комната плотно укрылась дымчатым (от табака) бархатом тишины.

То есть, становясь орудием труда, продолжил размышлять Банан о природе обмана, симуляция – это точно такая же часть действительности, как и любая другая. Иллюзорность которой мы можем обнаружить только если тут же осознаем, что при помощи этого искусственного образования на нас идёт атака и сможем начать ей сопротивляться. Как и любой стихии, начав тут же управлять собой. Оплотом от которых есть наш собственный остов – распорядок дня и разумный уклад жизни. А это всегда проблематично, ведь он основан на правильном целеполагании. А правильность всегда не просто скрывается от каждого, но бессознательно им же размывается под действием стихийных сил в твоём же собственном организме под напором суматошно возникающих желаний. Да и – в разуме, под контрастным душем эмоций. Что и делает атаку симуляцией успешной. Благодаря тому, что мы на неё реагируем. Примерно так, как от нас и ожидалось. Реорганизуя это изобретение через апробацию в прием, а в случае успеха – в индивидуальный навык. А через обучение этому навыку других – в социальную реальность, то есть – действительность. Перестав быть корпускулой и став – волной. Стихией. А когда это явление становится массовым, симуляция просто обречена на успех! Ведь все обыватели всё время спят прямо на ходу – в массовом сознании. Позволяя другим закрепить в себе их бытовые навыки. Не просто пойдя у них на поводу, но ещё и пытаясь стать их лидером. То есть – не просто оболваненным болваном, но флагманским болваном – оболванивателем. Каким и стал Виталий, как их ярчайший представитель.

– Идут! – повторно вскрикнул Виталий и выкинул свой окурок в окно.

– Даже не пытайся подстегнуть, – ответил Банан с кислой, как июньское яблоко, миной и спокойно продолжал курить.

– Да, в натуре, говорю! – встал Виталий и пошёл встречать долгожданных гостий.

Банан лишь критически усмехнулся ему в спину и, приподнявшись, посмотрел в окно.

Банан иногда писал, это был его хобот. Который начал у него постепенно отрастать ещё в четырнадцать лет от чтения книг в коридоре их коммуналки. При свете мощной лампы, которую отчим гордо вынес с завода, продолжив культивацию обычая одержимых пользой «несунов», чувствующих «невыносимые» муки совести и свою тотальную бесполезность ровно до тех пор, пока они хоть что-нибудь не вынесут с работы. Пусть даже – лампочку за пазухой. Свисавшую теперь на проводе с потолка огромной жёлтой грушей в триста пятьдесят ватт без всяких там абажуров и прочих буржуазных прелестей. Сидя на не вместившемся в комнату, из-за внезапного появления детей от отчима, столе для проделывания уроков и для чтения разного рода занимательной литературы. Который постепенно становился от чтения более сложной и более утончённой литературы типа «Собор парижской богоматери» Гюго, «Красное и черное» Стендаля и им подобных к его удивлению лишь сильнее и ещё более упругим. Постепенно язык стал для него не банальным средством выражения своих желаний, как у всех, не прошедших «курс молодого бойца» на литературном фронте, а длинным скользким щупальцем под вид хобота, которое он выбрасывал при ходьбе в реальность, как слепец без клюки – свою растопыренную руку. А «скользкое» – ещё и потому, что он буквально скользил и изворачивался в словах, пытаясь через это оттолкнуться, если падал-таки на дно обыденности, в запредельное. За пределы мыслимого горизонта ближайшего окружения. И главной для него была вот эта самая «слизь» речи. Периодически заставлявшая его художественно трансформировать реальность вслед своему внутреннему миру. Поэтому он, вообще, мало что видел. Он, в основном, любил говорить и слушать. И если вдруг он внезапно замечал в этом, как ему тогда казалось, навыхлест сгнившем мире что-либо сказочно прекрасное, он испуганно обмирал, как перед вспыхнувшим чудом.

То же самое с ним произошло и сейчас.

Нет, конечно же, Банан помнил Белку по шальной подростковой юности, когда он до армии в темноте целовал её. Но то был лишь перспективный бутон, не более, которым он тогда очень быстро наигрался. И переключился на другой объект – подружку Коня, более вз-рослую самку. Ведь каждый из них был по-своему привлекателен. И то и дело её привлекал («Только целовать!»). Как два самых волшебных в их тусовке лекаря, вовлекая её каждый в сугубо свою Сказку. Пока они однажды, идя от неё уже после армии, не решили для себя, что она уже почему-то «не очень» – привлекательна. Вздыхая лишь о том, как быстро она «отцвела». Вдыхая в последнем в их жизни разговоре о ней аромат лепестков своих, вдруг ставших их общими, воспоминаний.

– «Отговорила роща золотая» 3 , – лишь усмехнулся Банан.

– «Берёзовым, весёлым языком»? – оторопел Конь, продолжив цитату. Мол, и с тобой – тоже?

– Сам не ожидал, как бурно она отреагирует на мои воспоминания о том, как мы когда-то в юности целовались, – попытался оправдаться перед ним Банан. – Видимо, решила показать мне, что пока я был в армии, она не теряла всё это время даром.

– А то! – самодовольно усмехнулся Конь, который «откосил» от армии. – «Скажите так… что роща золотая отговорила милым языком.»

3

Здесь и далее: С. Есенин, «Отговорила роща золотая…»

Сейчас же Банан восторженно созерцал в окно, как в окружении Ани и Виталия к дому медленно, но неуклонно приближалась распустившаяся роза.

Впрочем, как впоследствии выяснилось, розан оказалась не такой морально распустившейся, как от неё требовалось. По крайней мере – по отношению к Банану. Но тогда он наивно сглотнул прилив набежавшей слюны и оцепенел в корчах ожидания. Лишь не по возрасту детское его сердце возбуждённо прыгало до потолка грудной клетки на пружинной кровати его души.

– Привет! – холодно кинула девочка с глазами Мальвины, словно они только вчера расстались.

Ведь Белка давно уже убедилась в том, что всегда нравилась Банану. А это означало только то, что они, по сути, никогда и не расставались. С каждой минутой общения лишь повышая всё нарастающую интимность своей близости. Готовой в любой момент обрушиться на них обоих, словно лавина, и упрямо потащить вниз, в долину животной страсти.

Аня хоть и была чуть более живой, чем Белка, но в силу того, что была чуть ниже её ростом и чуть менее симпатичной, нравилась Банану меньше. Чуть-чуть. Как и любая чудь, любившая немного почудить – в любви.

Белка была в белом пуловере с декоративными пингвинами и каких-то легкомысленных штанишках. Аня – в лёгких брючках, исполосованных на морской манер, и в какой-то изящной кофточке столь же лёгкого поведения.

Из шарманки с лазерным проигрывателем, скинутой на пол, густо пенились песни на дискотечный лад.

Виталий достал из серванта только что наспех протёртые до их прихода хрустальные бокальчики и, пока Банан ломал на кубики одеревеневший за время хранения шоколад, хлопнул пробкой шампанского в открытое окно.