Слеза Ночи

– Пупсик, я все хочу спросить, как ты до имени своего додумалась? Ведь ты, как я понимаю, тоже Людмила? Лю-Ма – это звучит! Вот я не могу ни в Людах, ни в Люсях ходить, а Мила – так это вообще кошмарный ужас! Остается очень глупая Людмила.

– Нет, я вообще-то Волюмния по паспорту, тоже не подарок, – объяснилась Люма заученным текстом. – Папа удружил, но он и сократил до Люмы, когда одумался. У него девушка была в молодости, по имени Изабелла, но он звал ее Волюмнией. Она училась в тверском универе на кафедре романо-германских языков, делала курсовой перевод из романа Диккенса «Холодный дом», а там была героиня под этим именем, ну вот так и получилось. Девушка исчезла, а мне досталось имя, но я не жалуюсь, хотя бы потому что одна такая.

– Юморист твой папашка, но получилось неплохо, может, он и для меня что-нибудь придумает? – осведомилась Людмила. – Спроси…

4.

На этом светская часть разговора закончилась, Людмила оставила пирамидку в покое и без околичностей приступила к делу, для которого прогнала Леву на кухню.

– Послушай, пупсик Люмочка, ты не обижайся, но мамашка чуть не плачет, – начала Людмила очень дружелюбно. – Это правда, что дурачок-Малышка опять сцепился с Май-Плитой? И что вроде из-за тебя?

– Да нет, не совсем так, – осторожно ответила Люма.

– Ой, ребятки, не надо никак! – продолжала Людмила. – Она до невозможности подлая баба! Я у нее училась, знаю немножко, она способна буквально на все! Мамашка бедная, боится, чтобы она Левку не подвела под монастырь, особенно если он станет на нее наезжать.

– Он вовсе не наезжает, так вышло, – неуверенно объясняла Люма, сама понимая, что ей не хватает убедительности.

– Слушай, если она гонит насчет вашей нравственности, то я сама с ней враз разберусь, честное слово, я знаю как, – предложила Людмила. – Знаю одну штучку про нее…

– Что про нравственность? – не поняла Люма, но ей стало неуютно, она даже покраснела.

– Ой, да какие вы все! – засмеялась Людмила. – У меня проблема со словарем, никогда не знаю, как удачнее выразиться. Ладно, скажу проще, Май-Плита, она такая, она любит девочек подозревать, ей всю дорогу кажется, что кто-то кого-то соблазнил. Ваш случай?

– Нет, ничего подобного, и речи не было, – ответила Люма и покраснела еще больше, даже слезы выступили.

– А даже и так, я вовсе не возражаю, не смущайся ради Бога, – заторопилась Людмила. – Главное – на СПИД не нарваться, за все остальное – спасибо! Нет, мамашка боится, что Май-Плита стала тебя обижать, а Малышка вступился. Так вот я сама ей вклею, если что!

– А что, были уже случаи? – осторожно поинтересовалась Люма.

То, что Людмила тоже оказалась знакома со школьными преданиями, было новостью, хотя отчего бы и нет? Если сообразить, что все, включая тетку Иру, жили на одном пятачке и учились в одной школе, ныне гимназии.

– Да, она однажды здорово отличилась, наша "Плитка, но не шоколада", – доложила Людмила. – Просто очень давно было, поэтому не все знают, она одну девочку чуть до суицида не довела. С окошка сняли бедняжку.

– Это как, неужели поэтому? – спросила Люма в некотором недоумении.

– Ладно, сейчас расскажу, только Левке ни слова, ладно? Он у нас выдался впечатлительный, предки за него трясутся, – предупредила Людмила, затем завела обстоятельный рассказ. – Так вот история была такова, начну с начала, с меня. Когда Малышка родился, я уже большая была, и везде его таскала, как куклу, даже в школу и на школьный двор. Всем нравилось, все с ним играли, одной Май-Плите не понравилось. И она стала капать Элле Тиграновне – завучу, у вас она тоже? Душа-человек Элла, между прочим. Так вот она заявила Элле, что я компрометирую школу, могут подумать, что Левка это мой ребенок. Так что нечего с ним таскаться, чтобы не подумали…

– Ничего себе, фантазии у мамы-Майи, – искренне удивилась Люма. – Изврат какой-то!

– Ну, это цветочки, – заверила Людмила с большим удовольствием. – Сейчас будут ягодки. Когда Майя капала на мозги, наши девочки оказались рядом, в учительской, и все слышали. Так вот Элла, а она, ты знаешь, взвивается на раз, не дай Бог под руку попасть – так она закричала, как бешеная! Типа того, что еще один случай про детскую нравственность, Майечка, то ни к одной школе вас не подпустят даже двор мести, я вам обещаю! Мол, поклоны Богу стучите лбом, что тогда обошлось, что в тюрьме не сидите! А еще лучше, говорит, не Богу ставьте свечку, а телевизору. Как Бакунин появится, так слезы лейте от радости, что он вас от суда спас, а нашу школу от статьи! Вот так она Май-Плиту отчистила и тут же забыла. А я – нет, мне стало до ужаса интересно, что же Плита сделала, и при чем тут телекомментатор Бакунин – тогда был такой.

– Ой, а я ничего этого не знала, – нельзя сказать, чтобы Люма солгала, просто умолчала, что знает другую версию, а уж кстати это было весьма. Вся информация просто плыла в руки, и спрашивать ничего не надо.

– Подожди, еще не то узнаешь о драгоценной маме-Майечке, – пообещала Людмила. – Ну вот, я раскинула мозгами и подкатилась к Тане Васильевне, она у мелких рисование вела, а тогда была пионервожатой и заодно комсомольским боссом, когда в институт не поступила. Я Таню раскрутила, и она такое рассказала, правда под секретом, чтобы больше никому. Хотя в свое время это был секрет Полишинеля – знали все. История очень веселая. У Май-Плиты в классе одна дура устраивала вечеринку с поцелуями, в фанты играли или в бутылочку – главное по всей квартире целовались, как будто без фантов трудно. А когда зажгли свет, то хватились побрякушки, вроде даже была дорогая, ее кто-то вынес под поцелуи. Кто именно – так и не дознались, и вот удрученная хозяйка и Май-Плита собирают комсомольское собрание о моральном облике. Сначала – сознавайтесь ребята, кто пошутил, а потом уже круче – буржуазные пережитки в наших рядах. Разврат и кража! И понесли почему-то на одну девку особенно, дура вопила, что это она взяла, потому что больше некому, видите ли, все остальные выше ее подозрений, а ту она не звала, кто-то из парней привел. Но Майя повернула похуже, мол не будем сейчас о краже, а вот поведение комсомолки Веры, Нади, или Тани (не помню, как ее звали) – вот это серьезный повод для обсуждения. Как же могла она играть в развратные игры, где ее моральный облик, а от разврата до кражи рукой подать. И вроде она одна, а остальные как бы никогда и не целовались. Бедная девка, Таня Васильевна видела, вся побледнела, помертвела, спросила запинаясь, а как остальные, их, что там не было? А Майя так с протяжечкой (у-садюга!) – зачем ты на остальных валишь, мы про твое аморальное поведение толкуем, ты за себя ответь, может, не только целовалась? Слухи о тебе стали ходить… В нашем образцовом классе такого раньше не бывало! Вот такая, блин, педагогика!

– Неужели так прямо высказалась? – несказанно удивилась Люма.

Такие штучки были вроде не в духе Маей Плиты, она считала себя большой интеллигенткой, а тут приемчики и лексика простые, как правда!

– Нет, конечно, я тебе суть передаю, – пояснила Людмила. – Причем через третьи руки. Реально было что-нибудь типа душевной беседы наедине со всеми, мол, я, вас, дети мои, всех до одного обожаю безумно, но ты, девочка, загляни в себя и подумай, от каких твоих несовершенств все произошло? Что толкнуло тебя на ужасный поступок, и почему товарищи тебя обвиняют, если ты даже никакого поступка и не совершала? Значит есть в твоей душе что-то темное, вывернись-ка наизнанку – а мы сейчас разберемся! Впрочем, старо как мир: выдернуть человека, поставить против всех и в чем хочешь обвинить, любимый полицейский прием всех времен и народов. Человек – зверушка тонкая, психика напора не выдерживает и начинает ломаться. Вот тут и бери его тепленького, делай с ним, что хочешь! Это Май-Плита по молодости лет методику отрабатывала, основы воспитания в коллективе.

– Ага, папа рассказывал, как его в Твери из октябрят исключали, и до сих пор, говорит, ей-богу так и не понял, за что. Но девочки очень свирепствовали, вот это он помнит хорошо, – кстати припомнила Люма.

– Ну вот, и у нас в школе повоспитывали девочку. Когда я слышу слово "воспитание" – то хватаюсь за пистолет, это один мой любимый герой говорил, – по всей видимости, и у Людмилы были занятные любимые герои, не у одного Левы. – Ну вот, сказочка почти и у конца. Та дура, у которой украли, выскочила с воплем: "На воре шапка горит!" Тут и настал финиш! Бедная девка заметалась и рванулась вон, побежала к окошку, впала в шок, психика не выдержала. Таня Васильевна оказалась среди них одна нормальная, побежала за ней, но чуть-чуть не опоздала. У окошка девчонку перехватил сын Бакунина, был тогда в старшем классе призовой мальчик. Все девчонки млели, а он – ноль внимания, ценил себя дорого. Достал жертву Май-Плиты в баскетбольном броске, вынул из корзины и двинулся разбираться с Майей, у них были свои счеты, надо думать.

– Наверное, она и его воспитывала, как Леву, – догадалась Люма довольно быстро.

– Ага, парней она всегда давила, особенно популярных, не терпела, когда авторитет у кого-то, кроме нее, – сказала Людмила. – И у них вышел обалденный скандал. Бакунин-сын прилюдно назвал ее ведьмой, совсем забылся мальчик, а она вошла в раж и потребовала знаменитого папашу, чтобы указать на безобразие – тоже забылась. Как-то не совсем врубилась, что у нее на руках почти случившийся суицид. А сын-Бакунин тем временем девку в руках держал, как свидетельницу и пострадавшую…