Слеза Рода

Ну и еще я просто не хочу наживать на свою голову дополнительную проблему. Да, Верховина никто не любит, из московских старых колдунов он самый вредный, ворчливый и мстительный, но в России есть одна очень хорошая и давняя традиция — мертвых мы любим куда сильнее, чем живых. И каким бы отвратным типом человек не был при жизни, после его смерти сразу находятся те, кто отыскивает в его прошлом, которое зачастую чернее сажи, бело-непорочные страницы. А от этого два шага вприпрыжку до предъявления счетов друзьями и близкими покойного тем, кто помог ему белый свет покинуть.

И у меня нет ни малейшего желания, чтобы собратья по цеху, выяснив, что Матвей наконец загнулся, причем без малейших усилий с их стороны, в мой офис приперлись дружною толпой. Просто с них станется. Порадуются смерти близкого своего, водки выпьют, а следом за тем припрутся с претензиями и рассказами о том, кому и что старый хрен Верховин должен остался. Мол — ты убил, ты и плати.

Потому я решил набрать Севастьяна, одного из самых вменяемых и самых опытных московских колдунов. Мы давно знакомы, я пару раз ему помогал в кое-каких вопросах, мы с ним даже на «ты» в последний раз перешли, значит, как минимум он сразу меня к лешему не пошлет.

— Максим? — прокашлял в трубку старик. — Не ждал, не ждал. Думал, Прокопа наберешь, с ним договариваться станешь. Он и постарше, и слово его поувесистее.

— Зато ты, Севастьян Акимыч, понять пытаешься не только то, чем предложенное выгодно, но и с какой стороны к тому или иному делу правда крепится. Да и Прокоп твой лет как десять все слова, кроме «нет» и «не надо нам», забыл. Патриархи все такие, что у вас, что у волкодлаков, что у ведьмаков — хрен договоришься даже о том, что им самим нужно. Без обид, но ведьмы в вопросах взаимной выгоды куда более открыты для общения. Коммуникабельнее они.

— Есть такая беда, — вздохнул колдун. — Ладно, говори. Только покороче, у меня по распорядку дня прогулка, а ее я всегда в тишине совершаю. Для нервной системы эдак полезнее. Но сразу предупрежу — мне предмет твоих изысканий известен. Что сопишь? Вся Москва в курсе, что ты за ней месяц как гоняешься. Так вот — слеза Рода что мне, что кому из собратьев по ремеслу без надобности, потому гоняться за ней никто не подумает. Такие вещицы ни удачи, ни добра, ни достатка не приносят, особенно нашему брату. Проверено поколениями.

— Ой ли? — добавив в голос лукавства, ответил я. — У меня другая информация, причем из первых рук. Не все твои коллеги того же мнения, Акимыч, уж не обессудь.

— А ну-ка? — заинтересовался колдун. — Излагай.

— Лучше лично, — предложил я. — Телефон — штука хорошая, но иные вещи лучше глаза в глаза проговаривать. Давай встретимся часика через два. Ты погуляешь, передохнешь, а там и пообедаем в ресторанчике, что от тебя неподалеку. Окрошка, пюрешка со щучьими котлетками, пирожки с печенью — все как ты любишь. Я угощаю.

— Можно, — согласился Севастьян. — Пенсия у меня невелика, чего лишний раз не похарчеваться за твой счет?

Прибедняется, старый хрыч. Наверняка у него по Подмосковью десятка два захоронок имеется, в которых, поди, еще николаевские золотые червонцы лежат. Почему-то все колдуны из старых обожают сберегать добро на черный день именно таким образом, доверяя его земле или дуплу какого-нибудь древнего дуба. Традиция у них такая, что ли? А еще иногда их на свою голову выкапывают кладоискатели-любители с металлоискателями, которых нынче развелось без счета, не подозревающие даже, что им теперь волосы на себе рвать следует, а не радоваться и в ладоши хлопать. Добра от такой находки точно не будет, это все равно что гюрзу среднеазиатскую в дом приволочь и отпустить, перенеся через порог. Рано или поздно она ужалит, можно не сомневаться. Хворь лютая, неудачи во всех областях жизни, пожар — список напастей ох как велик. А уже если владелец найденного сокровища прознает, кто именно на него руку наложил, то и вовсе можно сразу себе гроб заказывать.

Осуждаю ли я это? Нет. Никогда не стоит прибирать к рукам добро, которое тебе не принадлежит. Не ты его в землю клал, не тебе и вынимать. Одно дело — одиночные монеты, почерневший от времени серебряный перстень и тому подобная «копанина». Но захоронка с полусотней новеньких, точно только что вышедших из-под пресса червонцев?

Да и старые нательные кресты, которых в земле немало лежит, — вот зачем копатели их берут? У каждого из нас свой крест есть, его и нести следует. Зачем чужой поднимаешь? Откуда ты знаешь, что за доля тому, кто его обронил, суждена была? Что из нее тебе перепасть может? А ведь перепадет, тут сомнений нет. Ты крест поднял, а чужая судьба к нему прилагается, уж не сомневайся.

Распрощавшись с колдуном, я подумал-подумал, да и набрал Баженова. А чего тянуть? До Петюни мне еще минут двадцать езды, а вечернее мероприятие лучше планировать днем.

— Здорово, — бодро поприветствовал меня Слава. — Ну чего, не завалили Ровнина?

— Нет, — ответил я. — Расстроен?

— Сложно сказать, — подумав, ответил тот. — С одной стороны, я его не люблю, и ты это уже понял, наверное. Никогда мы особо не дружили, даже приятельскими наши отношения не назовешь. Коллеги и коллеги. Но тут как? Он вообще ни с кем дружбу не водит, так было, есть и будет. Иллюзия ее — да, она есть. Олежка большой мастер по данной части. Вот поверь, все его нынешние подчиненные наверняка считают своего шефа невероятной душкой, и каждый из них уверен, что именно к нему он относится особо, куда лучше, чем к другим. А все обстоит совсем по-другому. Ему просто так удобнее направлять своих бойцов в ту сторону, которая нужна именно ему, которую он считает единственно верной. Впрочем, вру, есть на Сухаревке человек, кто ему цену знает. Павла, карга старая, еще ведь не загнулась?

— Жива, — подтвердил я хмуро. — Лютая бабка.

— Знай ты ее хоть на десятую часть так, как я, другое бы слово подобрал, — хмыкнул Баженов. — Лютая — слишком мягкое и ласковое определение ее сути. Так вот она Олежку видит насквозь, потому что сама всю жизнь существует тем же порядком. С той, правда, разницей, что Павла Никитична Ровнина, если пожелает, на завтрак съест и не подавится. Он против нее инфузория.

— Слав, а сколько ей лет? — задал я собеседнику вопрос, который меня очень давно интересовал.

— Без понятия, — отозвался тот. — За сотню, думаю. И не спрашивай, как она столько протянула, не в курсе. Слышал от Францева обрывки какой-то довоенной еще истории про Кольский полуостров, пещеру языческих богов и источник, из которого бабка Павла водицы хлебнула, но что к чему так и не понял. И не интересовался даже. В ее тайны лезть — все одно что в петлю голову шутки ради совать: рано или поздно горло она захлестнет намертво. Ладно, закончили вечер воспоминаний, переходим к дню сегодняшнему. Олежка уже пустил по следу нашего Железного Дровосека своих псов?

— Не-а, — отчего-то с удовольствием протянул я. — Сказал, что если мимо, то несчитово. Только ночное сообщество на него натравил, но Голем от того даже не почешется.

— Либо стареет, либо я чего-то не понимаю, — удивился Баженов. — Первое приятно, второе обидно.

— Но зато выписал лично мне лицензию на его убийство, — добавил я.

— Сомнительная привилегия, но вполне в стиле Ровнина. Если ты его убьешь, то тебе за это ничего не будет. А если он тебя — так и хрен с тобой.