Сломанные крылья

Девушка нежно поглаживала мою склоненную голову, и я не предпочел бы ни венка из лавра, ни царской короны ее нежной руке, играющей моими волосами.

– Этому никто не поверит, - сказал я.
– Люди не знают, что любовь - единственный цветок, вырастающий и распускающийся без помощи времен года. Но разве в апреле мы встретились впервые? Разве только сейчас вступили в святая святых жизни? Человеческая жизнь не начинается в чреве матери и не заканчивается в могиле. Длань бога сочетала нас прежде, чем рождение сделало пленниками дней и ночей! В безграничном пространстве, озаренном светом Луны и сиянием звезд, есть множество духов, объятых любовью, и душ, соединенных согласием...

Сельма осторожно высвободила пальцы, и в прядях моих волос вспыхнуло нечто, похожее на пучок искр, которыми тотчас заиграл ночной зефир, усиливая и ускоряя их движение.

Я взял ее руку и, как одержимый религиозным рвением, ищущий благословения в лобызании алтаря, поднес к горящим устам в долгом, глубоком, немом поцелуе, жаркостью своей расплавившем все чувства, что есть в человеческом сердце, пробудившем сладостью всю чистоту, что скрыта в божественной природе души.

Так прошел час, и каждая из его минут равна была, казалось, году любви и страсти. Мы сидели в ночной тишине, освещенные лунным светом, окруженные деревьями и травами. И вот в тот самый миг, когда человек готов забыть обо всем на свете, кроме реальности любви, послышались стук копыт и шум быстро приближающегося экипажа. Восхитительное забвение было прервано - очнувшись, мы опустились из мира грез в низший мир, застывший на распутье между смятением и бедствием. Старик возвращался от архиепископа, и мы, минуя деревья, пошли ему навстречу.

Экипаж остановился у начала дорожки, ведущей в сад, и Фарис Караме ступил на землю. Опустив голову, медленным шагом, будто изнемогая под тяжестью непосильной ноши, он приблизился к Сельме и, обняв ее за плечи, с такой тоскою заглянул в лицо, словно образ дочери в последний раз явился его слабым глазам. По его морщинистым щекам катились слезы.

– Скоро, очень скоро, Сельма, - сказал он голосом приговоренного к смерти, - ты покинешь объятия отца ради объятий другого мужчины. Скоро Божьей волей покинешь это уединенное жилище ради мирских просторов. Сад наш стоскуется по звукам твоих шагов, и отец станет тебе чужим. Судьба сказала свое слово, да благословит и хранит тебя Небо!

При этих словах девушка изменилась в лице. Взгляд ее оцепенел, словно при встрече с призраком смерти; с губ сорвался стон, тело страдальчески вздрогнуло; так, упав на землю, корчится от боли птица, раненная в полете стрелой охотника.

– Что ты сказал?
– сдавленно прошептала она.
– Что это значит? Куда мне идти?

Сельма посмотрела на него так, будто хотела взглядом своим сбросить покров с тайны, скрытой в его груди. Бежали секунды, отягченные безмолвием, подобным крику могил...

– Я понимаю, - прошептала наконец девушка.
– Понимаю все... Архиепископ сделал из твоей любви прутья клетки для птицы со сломанными крыльями. И ты согласился, отец?

Старик не нашел, что сказать дочери, и только глубоко вздохнул; вне себя от волнения, он, страдальчески улыбаясь, повел ее к дому. В опустевшем саду смятение играло моими чувствами, как буря осенними листьями. Но предстояло проститься, и я последовал за Сельмой и ее отцом; не желая выглядеть назойливым и досаждать им своим любопытством, молча пожал руку хозяину дома и бросил на Сельму такой взгляд, каким утопающий смотрит на горящую в небе звезду.

Ни Фарис Караме, ни его дочь не заметили моего ухода. Старик окликнул меня, когда я почти миновал сад. Он спешил за мною. Я вернулся.

Фарис Караме взял меня за руку.

– Прости, сын мой, - сказал он с дрожью в голосе, взяв меня за руку.
– По моей вине вечер сегодня закончился для тебя слезами. Но мы еще встретимся, не правда ли? Разве ты не будешь частым гостем в доме, где не останется никого, кроме тоскующего старика? Цветущая юность не рада увядающей старости - утро не ищет встречи с вечером. Но каждый твой приход будет возвращать меня к дням молодости, что прошла в дружбе с твоим отцом, рассказы же твои - напоминать о жизни, что более не числит меня своим сыном. Разве я не увижу тебя, когда уйдет Сельма, оставив меня одного в этом уединенном доме?

Последние слова Фарис Караме произнес отрывистым шепотом. Мы молча попрощались, и он уронил несколько теплых слезинок на мою руку. Внутренне вздрогнув, я исполнился сыновней приязни к старику; нежное и грустное чувство, колыхнувшись в груди, перехватило дыхание и, как приступ боли, кольнуло в сердце. Когда я поднял голову, он, увидя в глазах моих слезы сочувствия, слегка наклонился и дрожащими губами поцеловал меня в лоб. Губы его дрожали.

– Спокойной ночи... Спокойной ночи, сын мой!
– говорил он, поворачиваясь к дому.

Единственная слеза, блеснувшая на морщинестой щеке старика, действует на душу сильнее, чем все слезы, пролитые юношами.

Обильные слезы юности - избыток влаги, переполняющей сердце. Старческие же слезы - последние капли жизни, падающие из-под век, жалкий остаток сил в немощном теле. Слезы на глазах молодости подобны каплям росы на лепестках розы. Слезы на щеке старости напоминают пожелтевшие листья осени, уносимые ветром с приближением зимы жизни.

Фарис Караме скрылся за дверью, и я вышел из сада. Голос Сельмы не переставая звучал у меня в ушах, ее красота, как призрак, маячила перед глазами, слезы ее отца медленно высыхали на руке. Я вышел оттуда, словно Адам из рая, но рядом не было Евы моего сердца, которая одна превратила бы для меня в райскую кущу весь мир... В тот вечер, когда я родился заново, глазам моим впервые предстало и лицо смерти.

Так солнце жаром своим взращивает и убивает травы.

Огненное озеро

Все, что человек творит тайно во мраке ночи, становится явным при свете дня. Слова, произнесенные шепотом в тишине, становятся без нашего ведома предметом пересудов в обществе. Как бы мы ни скрытничали сегодня, пряча содеянное нами по углам наших домов, завтра о нем будут говорить, возникает на уличных перекрестках.

Так призраки мрака во всеуслышание объявили о том, зачем архиепископ Булос Галеб приглашал к себе Фариса Караме. На крыльях эфира новость разнеслась по городским кварталам, дойдя и до моих ушей.

В тот лунный вечер архиепископ Булос Галеб пожелал встретиться с Фарисом Караме не для того, чтобы говорить о делах бедных и обездоленных, вдов и сирот. Нет, он послал за ним роскошный личный экипаж, чтобы просить руки Сельмы для своего племянника Мансур-бека Галеба.

Фарис Караме был богат. Кроме Сельмы, он не имел наследников. Потому Булос Галеб и остановил на нем свой выбор. Не красота девушки, не благородство ее души, а богатство, сказочное богатство отца предопределило его решение. Архиепископ думал о будущем Мансур-бека — с помощью состояния жены тот мог бы занять достойное место среди бейрутской знати.

Духовные вожди на Востоке не довольствуются почетом и властью, присущими их положению, а стараются облагодетельствовать и своих родственников - любыми путями проталкивают их вперед, и те, став над людьми, чинят разбой и насилие. Почет, которым пользуется эмир, лишь с его смертью переходит к старшему сыну. Добрым же именем религиозного вождя еще при его жизни злоупотребляют братья и племянники, будучи подобны многоглавым морским чудовищам, что захватывают жертву бесчисленными щупальцами, высасывая из нее кровь.