Словенка

Черет привычным неторопливым шагом мерил пространство от повети до становика под громкий смех Эрика. Даже Кнуд перестал сердиться и с улыбкой наблюдал за неумелой ездой словенки.

— Гвен давно бы её сбросил, — сказал он. Все знали о дурном нраве Гаральдова жеребца, поэтому никто не возразил свею.

Они не заметили, как к ним подошла Эдда.

— Герсла, тебя Гаральд звал, — сказала она. — Велел, чтобы ты к Гюльви сбегала и забрала у него долю его от набега Магнуса.

— До двора Гюльви путь не близок, поезжай на Черете, — Эймунда встала и отряхнула подол от трухи. — Я тебе доверяю, Герсла, не сбеги.

Когда Наумовна украдкой проводила коня по двору к воротам, столкнулась она с Гаральдом. Он седлал Гвена у конюшни. Чёрно — пегий жеребец покосился на неё умным взглядом, а свей молча проводил взглядом чернавку.

Дороги в Сигунвейне размыло дождями, и Гореслава радовалась тому, что ей разрешили доехать до двора Гюльви верхом.

Старик сидел на ступеньках перед домом и курил. Заметив Наумовну, он даже не встал, лишь кивнул.

— Гаральд послал? — спросил Гюльви, ещё раз выпустив колечки дыма из трубки.

Девка кивнула.

— Оставил для него у меня Магнус мешок. Поди, забери его. Он там, у двери.

Наумовна с трудом подняла мешок и привязала его к спине Черета.

— Что, тяжело, красавица?

Старик встал и покрепче привязал груз.

— Учись завязывать узлы, а то половину по дороге растеряешь, — он потрепал её по волосам и вернулся на прежнее место.

— А откуда эти вещи, — осторожно спросила девушка, не ожидая ответа.

— Магнус навестил южные берега Нева, — усмехнулся Гюльви.

… По дороге Гореслава не удержалась и чуть — чуть приоткрыла мешок. Поверх других вещей лежало кольцо. Его Наумовна узнала сразу: то был подарок Святозара. Но как оно попало Магнусу в руки; неужели кто ограбил Добрынин двор? Девка огляделась, вынула, спрятала колечко и завязала мешок. Сердце в груди как птица в силке билось.

Когда Гаральд долю свою пересчитывал, как-то странно он на чернавку посмотрел.

— Ничего себе не взяла, случаем?

— Нет, — солгала Гореслава. — Всё, что ваше, здесь.

— О чём это ты, Герсла? — свей сдвинул брови. — Говори: открывала мешок или нет?

Задрожала Наумовна, но сумела дрожь унять.

— Не брала я ничего у вас.

— Что-то не верю я тебе, Герсла. Дрожишь вся, как листва на ветру. Лучше по — хорошему скажи, что сделала.

— Простите, что сразу не сказала. Когда я мешок к торокам привязывала, он развязался. Ну, я и заглянула в него.

— И что же? — чёрные брови сошлись у переносицы.

— Завязала я его снова, ничего вашего не взяв, Одином клянусь, — девушка свейских Богов не почитала, не верила в них, поэтому не боялась наказания за ложь.

Свей успокоился: для него клятва именем Одина была неоспоримым доказательством невиновности, и отпустил Гореславу.

Она присела на кухне и затряслась от страха. Что, если узнает хозяин, что солгала, забрала себе колечко, князем когда-то подаренное. Волнение её заметила Эдда. Она бросила свою стряпню и подошла к Гореславе.

— Что случилось? Говори, да не ври.

— Ничего, просто притомилась.

— Слышала я разговор твой с Гаральдом. В нём всё дело?

Наумовна покачала головой. Эдда отошла от неё, потянулась за пучком душистых трав, которые в мясо хотела добавить ("Чтобы хозяевам не болеть в морозы"), но уронила его. Гореслава бросилась поднимать, наклонилась, а кольцо Светозарово возьми да выпади, покатись по полу. Стряпуха хоть и была уже не молода, но глаза по-прежнему остры остались.

— Что это там у тебя упало?

— Колечко, — голос у девки дрожал. Что, если Эдда Гаральду о том, что утаила она от него.

— Как у тебя оно оказалось?

— Подарили. Я его потеряла, а теперь, вот, нашла.

— Поэтому голосок так перед хозяином дрожал?

— Поэтому. Эдда, милая, не выдай! Не выдашь?

Эдда покачала головой и прошептала: "Что за девка!".

6

Лёгкий студёнистый снежок падал на землю. Деревья стояли в нарядном белом уборе из дыхания вьяницы и куржевины.

Сигунвейн впал в некое подобие сна: жизнь в нём замедлилось, хозяйки реже выходили из дома, чтобы поболтать друг с другом, а служанки с каждым днём всё быстрее и быстрее бегали от дверей до хлева, чтобы подоить коров.

Гореслава встала на рассвете, выпила взвар из малины и клюквы, который сама варила каждый вечер, надела стакр на овечьем меху и вышла во двор проведать Дана.

Холодный ветер ударил в лицо, заставил поплотнее запахнуть платок. Корела в конюшне не оказалось, но она догадалась пройти по узкой тропке к заснеженному лугу. Возле соседского становика Наумовна чуть не упала: под тонким снежным ковром спрятался богач. "Эх, мне бы катанки, а не их сапоги, в которых в лютый мороз из дома не выйдешь", — вздохнула девка и чуть замедлила шаг.

На лугу, под холодным зимним солнышком бродили кони. Они разгребали снег, отыскивая летнюю траву; рядом с ними ходил Дан в коротком тулупе, или хюпре, как называли его свеи. Лошади, такие забавные из-за густой зимней шерсти, неохотно слушались человека с длинной вицей, прижимали уши и норовили отбежать подальше. Дан с поразительным спокойствием сгонял их вместе снова и снова, но в конце концов ему это надоело. Он поймал Гвена на гриву, вскочил ему на спину, тем самым подчинив себе вожака. Чёрно — пегий жеребец поднялся на дыбы, но через несколько минут борьбы вынужден был признать власть человека.

— Ты ему никогда свой страх не показывай, — крикнул Наумовне Дан, подъезжая к ней на взбешённом собственным бессилием Гвене. — Но ты к нему сейчас не подходи — укусит. Сивер всю ночь дул, вот он места себе и не находит, других переполошил. Рамтера и Черет — до чего уж добронравные, а из-за него зубы скалят.

— Ты к полудню пригонишь их?

— Конечно, иначе Гаральд скажет, что я погубить хочу его лошадей.

Корел рассмеялся и отъехал к ернику; Гореслава прошлась немного по лугу, потрепала по загривку Черета, к которому успела привязаться, и пошла вдоль леса. Хотела у болота походить немного, клюкву замёрзшую поискать, из которой Добромира славный кисель варила. То место, где росла эта ягода, знала только она, поэтому шла неторопливо, отогревая руки под стакром.