Словенка

Когда вышла Гореслава на место прежнее, где оставила она Зарю, то увидела, что Власовна сидит на пригорке и в воду камешки бросает.

— Долго же плутала ты, — Заря обернулась и рассмеялась. — А я уж, было, собралась звать уя на помощь. Да ты уж и сама нашлась.

— А ты, Заря Власовна, искать-то меня и не думала.

— Девица не в стоге иголка, не пропадёт. А ты, Гореслава Наумовна, с лешими в родстве.

— Да что ты говоришь-то?

— Ты к нам с братом долго ведь по лесу шла, (а в нём гиблых мест видимо-невидимо!) но цела осталась. Знать, с лешим в родстве.

Ничего не ответила Наумовна, да и что отвечать, если та говорит и смеётся. "Разлилась Зорька алая звоном речным", — попыталась говорить она языком скальдов, но сама лишь себя рассмешила. Куда уж ей до старого Гюльви, что живёт теперь у Хель; и руки ему не протянешь, как бабки опытные делать умеют. Ой, и опасное это дело — с мёртвыми говорить, помощь богов нужна, обереги могучие да заветы предков. А прабабка Гореславы, говорят, умела, поэтому-то её из печища и выгнали, чтобы беду не навела; прадед же другую жену к себе в дом привёл. После печищенцы рассказывали, будто бы она лешачихой стала. Если так, то права Заря, сказавшая, что с лешими девка в родстве.

— Пошли, — Власовна на ноги поднялась, — заждалась нас Зима Ярославовна, уши надерёт.

… А в крепость Гореслава всё же пошла. Припомнила дорожку, что Любава ей показала, да и зашагала прямёхонько по ней. Вышла она к тыну высокому, за которым стена была с крышей двухскатной; дорога мощёная прямо к воротам привела. Были открыты они, но зловеще над ними скалились черепа звериные. Только хотела девка войти, как остановили её два отрока белобрысых.

— Куда идёшь, славница,? — бросил ей один из них, а годился он ей в братья.

— С Ермилом поговорить мне треба. Да не пугай ты меня видом своим свирепым, и не таких я видала.

Отрок смутился немного, боком в крепость скользнул, в припрыжку побежал. Вернулся он скоро, кивком разрешил ей пройти.

Шла Гореслава по крепости да всему дивилась. Нет, не тот этот градец был, что в Черене она мельком видала; всё здесь по — другому было: и хоромины больше, и резных узоров на причелинах да охлупнях, а палаты княжеские полукаменные были: с внешней, наружной, стороны обложили строители их кирпичом, а с задней, "чёрной",обмазали глиной. Гридница была рядом с княжеским жилищем и сообщалось с ним через узкий крытый переход; в светлых окнах её мерцали огоньки. Наумовна не решалась ступить на высокое крыльцо и скромно ждала у нижней ступени: вдруг Ермил сам выйдет да позовёт её.

В травени вечера холодные были, к ночи иногда и лёгкий морозец мог ударить, поэтому девка поплотнее свиту запахнула. Неужто напрасно надела она одинцы серебряные да ожерелье, Эймундой дарёные? И слёзы готовы были на глаза навернуться, но удержалась Гореслава. Никогда ей по парню не плакать. Не выдержала Наумовна и пошла прочь, но столкнулась лицом к лицу с князем.

— Что ж ты у крыльца стояла, славница? Кого ждала, красавица?

— Позвал меня кметь один, да, видно, пришла напрасно, — смело ответила Гореслава.

— Как зовут-то глузденя того?

— Ермилом кличут.

— Ветер у него в голове гуляет, Гореславушка, но парень он добрый.

— Как, не забыли вы ещё моего имени! — удивилась девка.

— Да как забудешь, коли ты такой красавицей уродилась.

Глаза у Светозара смеялись, и вест он как-то повеселел со времени их встречи на площади. Знать, забот меньше стало или же развеселил его кто-то.

— А колечко-то моё, словно оберег, носишь, — рассмеялся князь, замети былой свой подарок на девичьей руке. — Ну, пойдём, что ли, отведу тебя к Ермилу твоему.

— Вовсе не мой он, — обиделась Наумовна. — Пришла я на Градец посмотреть, а не на него зенки пялить.

— Извини, если обидел, славница, — Светозар взял её под локоть и повёл к крыльцу гридницы. Перед дверью во влазню он остановился и шепнул: — Только ты будь поосторожнее с Будимиром, он кметь шустрый больно до девок.

В гриднице за длинными столами сидели кмети, спорили, ели, пили, иногда ссорились промежь собой. Князь её вперёд подтолкнул — иди, мол, не бойся. Она сделала несколько шагов и остановилась.

Ермил поднялся ей навстречу, повёл к столу (Светозар ушёл уже, хоть кмети и уговаривали его остаться); Гореслава уж было хотела сесть на указанное ей место, когда к ней, отодвинув в сторону молодшего сотоварища, подошёл Будимир.

— Никогда такой красной девки не встречал, — сказал он, — и должна такая славница возле меня сидеть.

Заспорили кмети; чуть до рукоприкладства не дошло, а Наумовна, устав от криков их, ушла тихонечко: уж больно не хотелось сидеть рядом с Будимиром, что Ермила сильней был.

6

Звёзд на небе было видимо-невидимо, и светло, как вечером. В конце травеня — начале хлебороста всегда ночки такие " белые" случаются на берегах Нева.

Гореслава стояла на мосту через Соловку и смотрела на звёзды, отражённые водой; где-то далеко белел свёрнутый парус ладьи. Девка не шевелилась, только губы кусала. Знала бы, ни за что не пошла бы в крепость.

А началось всё, когда пришла ввечеру Наумовна с Зарёй и Любавой на княжий двор с другими девками на гулянье. Девушки все веселы были, меж парней важно прохаживались; некоторые уж парами прогуливались с кметями удалыми. Те, кто помоложе, по отрокам глазами пробегали, выискивали тех, кто покраше.

У Зари с Любавой с давних пор други были среди крепостных обитателей, поэтому сразу к ним ворковать пошли. А Гореслава стоять осталась. Хотелось ей к Ермилу подойти, да боялась, что Будимир её заприметит и парня из-за неё побьёт. Но молодой кметь первым к ней подошёл, под руку взял и повёл ладу свою к высокому крыльцу: обещал он давно ей хоромину каменную показать — да вдруг вырос, словно из-под земли, Будимир.

— Что же ты, славница, с юнцом жёлторотым дружбу водишь? — спросил.

Побелел Ермил, но промолчал: знал, что кметь давно его невзлюбил. А Будимир продолжал:

— Его князь дальше середины стола не пустит, так что выгоды большой ты, девица-краса, в нём не ищи.

— А я и не ищу корысти, — отвечала Наумовна. Ох, и надоел ей этот лазливый кметь, что шагу ступить не давал. А другие девки-то ему на шею вешались, за один взгляд его драться на смерть готовы были; нравилось это ему. И вот опять стоял Будимир и ухмылялся, продолжал слова обидные про Ермила говорить: