Вот так и останусь – по беломуПечатным, безличным почерком.Я, кажется, что-то делаю,Да только все мимо. Отче мой,Седая химера словесностиСклонила до срока к праздному,К пустому, досуже-местномуСтишку за промокшей пазухой.И все, что потом запомнится —Не песня, а в горле влага.Свободней остаться в бездомностиИ жизнь собирать на бумагу.Мудрее расшить тем бисеромСовсем облинявшие стены.Светлее допеть до истиныИ молча покинуть сцену.И в путь. До ума, до бледности,Да поступью прямо к осыпи,До светлого праздника бедности,В кружении новой осени.В конце ты поймешь по крестикам,На сотню, смотри, гектаров:Когда умирают ровесники —Наверное, это старость.
«Пой, милый, пой. С тобою Бог…»
Пой,
милый, пой. С тобою Бог.Беги босым по нотным струпьям,И не жалей ни слов, ни ног,Ни свою душу прописную.Я сам по ним ходил не разИ счастлив был дышать на строки.Да разбазарил все за час,Сгорел дотла, сгорел до срока.Теперь я тих. Теперь со мнойВсе бесы. Я им брат по крови.Стихи разбавлены водойПустопорожних послесловий.И пустота во всех руках,Снимающих с меня рубашку,И ночь, как выстрел, коротка,И, как плита могилы, тяжка.Теряюсь в липкой жиже глаз,Таких спокойных, равнодушных.Здесь каждый – купит и продаст.На завтрак – чай. Поэт – на ужин.И Бог не сильно бережет,И время безразлично душит.Здесь так темно, здесь так черноИ я здесь никому не нужен.
«Приложил ей голову к груди…»
Приложил ей голову к груди.– Что ты слышишь?– Кажется, там море.Море там. Бесчинствует, гудит.И деревня там. Скрипят заборы.А еще трава. Она поетНебу, зацелованному ветром.Там дорога стелет поворотК церкви предрассветной, староверной.Птицы. Слышу птиц и их ни счесть,Бьют крылом по заспанному полю.И летит в народ благая вестьДетским смехом, а не зрелой болью.Голос твоей матери звучит,Хмыканью…Отца ли? Деда?Вторит.И стихов моих струится ритм,Только он один, я слышу, горек.Рассмеялась – так журчит родник,Фыркнула, но почему-то грустно,Приложила голову к груди.– Что ты слышишь?– Ничего. Там пусто.
«Я не люблю писать стихи…»
Я не люблю писать стихи.Неблагодарное занятие,Бездомный крик в стране глухих,Где среди смеха так нескладен я.Они до слов разъели грудь,Они всю жизнь мою изранили,Они к душе проказой льнут.А я писал руками рваными,Не размышляя над ценой,Но оплатив сполна сединами.И Бог склонился надо мной,И целовал, и плакал зимами.И снег из глаз Его летел,Я в нем терялся, как на паперти,И засыпал, до мела бел,На этой стылой вьюжной скатерти.Я все шептал Ему про светГубами бледными, разбитыми.Свет гас в ободранной листвеИ осыпался в строки ритмами.Но даже боль – лишь тень любви,Добро всегда стоит за душами.Я не люблю писать стихи.Но Он их слушает.Он слушает.
«Ветер такой холодный, вечер упал под ноги…»
Ветер такой холодный, вечер упал под ноги.Я обнимаю город – он подарил мне счастье.Этого мне хватило, этого было много.Только прошло внезапно. Кончилось в одночасье.Руки твои застыли, тонкие, злые руки,Где-то в другой вселенной, где-то с другим мужчиной.Ветер со мной остался. Город – звенящий, хрупкий.Вечер ко мне прижался, сердце сдавил в морщины.Жизнь распахнула тело – на тебе, мальчик, боли,Чтобы надрывней пелось, чтобы леталось выше.Милая, милая, верю, внемлю твоим гастролямНа заповедной сцене душ всех таких мальчишек.Твой, не скрипи снегами, не заползай на грудь мне.Жизнь, я люблю твой запах. Я его сделал словом.Хватит. Ты слышишь? Хватит этих смешных прелюдий.Я уже все запомнил. Я уже весь срифмован.Ветер. Молчит мой город. Я улыбаюсь в окна.Вечер. Мне мало места. Мало мне – небосвода.Тесно мне в этом мире – радостном, благотворном.Я разрезаю кожу. Я становлюсь свободным.
«Он пишет о разбавленном вине…»
Он пишет о разбавленном вине,Разлитом в человеческие души,О том, что неоправданно труднейДышать, когда внутри лишь стаж да стужа.О том, что и ему бывает жаль,Когда увозят сердце в неотложке.Про улицы и сморщенный асфальт,Где спотыкаются об лужи даже кошки.О счастье всем. Но и о боли всей.О пьяных драках и о верной дружбе.О людях пишет. Любит он людей,Даже тогда, когда любить не нужно.Он пишет, поднимает мутный илСо дна стихов. Он весь уже списался.О женщине, которую любил,О женщинах, в которых ошибался.Он пишет, не разгаданный никем,Он с каждым словом – на ступеньку выше.Он пишет о себе, о старике,Но из груди его поет
мальчишка.Вот потому под каждою строкойВорчливо размышляющей о вечном —Веселый свист, веселый и живой,И ранняя простая человечность.А время за окном бежит, кружит,Целует в лоб и волосы колышет.Проходит день. Проходит свет и жизнь.А он все пишет, пишет, пишет, пишет…
«Я спросил у нее: Где граница зимы? Расскажи мне…»
Я спросил у нее: Где граница зимы? Расскажи мне,Расскажи, покажи тот момент, где рождается снег.Где метель обнажает родную страну до чужбины,Где течет горький иней из чьих-то сиреневых век.Посмотрела печально и мимо, укутала плечи:Там, где птицы молчат. Там, где больше не слышен их крик,Где назначена многим из нас нелюбовь и невстреча,Где баюкает мертвое сердце угрюмый старик.Где стеклянное небо скрипит и вот-вот разобьется,Где бездомные, Богом забытые, гибнут на вес,Десять там, двадцать здесь… А за ними бредут стихотворцы,Собирая еду для голодных поэмок и пьес.Там, где руки, холодные руки блуждают по коже,А она их не греет, она замерзает от ласк.Где горящая спичка всех слов твоих станет дороже,Там, где мало, так мало тепла остается от нас.Там, где все что-то ждут, и ютятся в простылой юдоли,Где на сотни замков запирается каждая дверь,Там, где птицы молчат, там, где птицы, ты слышишь, умолкли,Там, где птицы молчат, там и ты остаешься теперь.
«Ты помнишь пушистое белое время…»
Ты помнишь пушистое белое время,Твой певческий мир был пока что не создан,Ты ранней душою тянулся за всеми,Ты помнишь, как мама баюкала звезды?Потом оклемался, споткнулся, разжился,Грустил виртуозно, до хрипа под сердцем,Пил жадно интриги и ложь закулисьяОгромного мира в малюсеньком тельце.Ты женщине клялся, что будешь с ней рядом,Потом превращал ее в слово, в синонимЗабытой на столике яркой помады.Она тебе верила. Верила, помнишь?Но что-то болело в груди. По живомуШли танки сомнений и мяли рассудок,Ты мир целовал, но нащупывал комуБессмысленных ссор и разбитой посуды.И было так тошно, и мир стал приземист,Все чаще ты молча шептал себе «поздно».Ты помнишь пушистое белое время,Ты помнишь, как мама баюкала звезды?
«Там иконы стоят. Там иконы и дряхлые руки…»
Там иконы стоят. Там иконы и дряхлые руки,Что стирают с окладов почти невесомую пыль.Там читает неслышно молитвы седая старуха.За меня те молитвы. За жизнь мою, опыт и пыл.Там трава по плечо. Там не слышно ни лязга, ни крика,Там мое хулиганское детство до речки бежит,Чтобы в воду смотреть, чтобы с птицами петь и чирикать,Чтобы яблоки рвать в ожидании будущих битв.Там до солнца – рукой. Там деревья похожи на мачты —Был моим кораблем молчаливый, разросшийся вяз.Там стрекозы летят тонкой веточкой в крыльях прозрачных,И дворняга знакомая ловит их сонностью глаз.И там нет, представляешь, там нет тебя, нет твоих споров,Нет жестоко изогнутых губ, нет делений в ролях,Нет на сердце зимы, этих стылей бескровных, узорных,Но я счастлив. Я все же там счастлив в забытых краях.Там иконы стоят. Мягкий свет между ними лучится,Образуя какой-то замедленный, долгий покой.А с икон смотрят в душу простые и добрые лица,И мне снится, что эти иконы написаны мной.
«В твоей голове абиссаль. Падение было долгим…»
В твоей голове абиссаль. Падение было долгим.Давление, шум в ушах и острых идей осколочность,Кружение всех стихий – намеки, слова, предлоги.А я все хотел туда, где тихо, светло и солнечно.В твоих рукавах сады заснеженной гиблой кожи,Жестокие когти ласк следы оставляют рваные,И каждый замах любви безжалостен и безбожен,А я так хотел туда, где жизнь не считают ранами.В квартире твоей тюрьма, забиты давно все окна,Голодный горячий рот впотьмах беспросветных мечется,И все в твоем доме – пыль, и все в твоем доме блёкло,А я так хотел туда, где в небо уходят лестницы.Ты тянешь меня к себе, навылет в лицо целуешь,Ревнуешь ко всем, как черт, и бьешь точно в цель, без промаха.А я все стремлюсь уйти, ни ног, ни души не чуя.В твоей голове абиссаль. Но мне не хватает воздуха.
«Что там завтра? Заснеженный мир поцелует в улыбку…»
Что там завтра? Заснеженный мир поцелует в улыбку,И пойдешь по нему разбазаривать жизнь и судьбу,По могилам сугробов, по родине злой и великой,По зерну вековому просыпанных в прошлое букв.Ты полюбишь кого-то. И кто-то тебе не ответит.Ты сопьешься от боли, но чтобы воскреснуть к утру.А потом ты поймешь, что стоишь на огромной планете,Где так много заплаканных глаз и разомкнутых рук.Пожалеешь людей и начнешь их любить по-иному:Молча. Глядя в сердца. Гладя слабую птицу души.Разбивая стихами и криком застывшую кому —Одиночество женщин, усталость молчащих мужчин.Ты пройдешь сто дорог, и все станет до пошлости книжным,Проживешь эту зиму, мечтая проснуться весной.Что там завтра? Да как и всегда. Обновление жизни.Это все, что когда-либо было и будет с тобой.