Смерть империи

Любопытно, что Горбачев, высказываясь по поводу отставки Шеварднадзе, подтвердил это. Он признался в намерении выдвинуть Шеварднадзе в вице–президенты. Но ведь то был новый пост с неясными обязанностями. То был бы пинок вверх — при том условии, что съезд одобрил бы его выдвижение, а ведь даже это могло бы не обойтись без неприятной схватки. [88]

Больше года шли пересуды, будто Шеварднадзе могут перевести на другую работу. Он идеально подошел бы на должность премьер–министра, где его чувствительность к настроениям нерусских национальностей в какой–то мере компенсировала бы слепоту Горбачева. Но раз Горбачев отдал предпочтение правительству правого толка, невозможно было представить себе, чтобы на Шеварднадзе пал выбор стать главой такого правительства.

88

Личный помощник Шеварднадзе, Теймураз Степанов, кому тот привык поверять свои мысли, сказал мне в разговоре 7 мая 1994 года, что как–то до отставки Шеварднадзе Горбачев спросил того, не согласится ли он стать вице–президентом. Шеварднадзе, утверждал Степанов, ответил, что если Горбачев хочет, чтобы он оставался в его команде, то он предпочел бы остаться министром иностранных дел. И Шеварднадзе, и Степанов считали, что Горбачев оставил эту мысль, а в выступлении упомянул об этом, дабы скрыть появившееся на самом деле ослабление поддержки политики, проводимой Шеварднадзе.

Меня интересовало, не было ли каких других причин. Шеварднадзе явно надеялся, что его призыв к «демократам» вновь взяться за дело, пока не станет слишком поздно, сплотит их. Но была ли у него информация о планах путча? Или о планах со стороны Горбачева принять на себя диктаторские полномочия? Этого знать мне было не дано.

Хотя Шеварднадзе согласился остаться в министерстве иностранных дел «на несколько дней», пока не будет назначен его преемник, встретиться с ним сразу не удалось. В поисках дальнейших объяснений поступка Шеварднадзе я посетил Сергея Тарасенко, одного из ближайших его помощников. Тарасенко сообщил мне, что в течение года Шеварднадзе не раз всерьез подумывал об отставке. Его решению предшествовала целая серия событий, убедивших его, что советское правительство идет к расширению применения силы, в чем лично он участвовать не желал. Особенно его огорчило, что Горбачев мало чем помог ему, когда военные дали обратный ход некоторым соглашениям о контроле над вооружениями, которые он готовил, а сам Горбачев одобрял. [89] Лукьянов интриговал в Верховном Совете с целью выставить Шеварднадзе в дурном свете, придерживая направленные на ратификацию договоры, а затем представляя их в последнюю минуту депутатам с лживыми обвинениями, будто МИД не сумел внести их вовремя. Он же назначал слушания на такое время, когда Шеварднадзе не было в стране и он не мог ответить на возникавшие вопросы. Тарасенко не верил, что Лукьянов повел бы себя так, если бы Горбачев всецело поддерживал Шеварднадзе.

89

Речь в данном случае шла о необъявленном перемещении поенного оборудования на восток от Урала с целью обойти некоторые количественные ограничения в Договоре об обычных видах вооружений в Европе, попытке советской военщины исключить из согласованных предельных величин определенные виды вооружений, попадавшие подданный Договор, а также об отступлениях от некоторых договоренностей, достигнутых Шеварднадзе в ходе переговоров по стратегическим ядерным вооружениям.

Тарасенко подтвердил, что Шеварднадзе заранее ни с кем не советовался, за исключением своей жены, детей и своих помощников — Теймураза Степанова и самого Тарасенко. Все они единодушно согласились с тем, что ему следует уйти.

Я спросил Тарасенко, располагал ли Шеварднадзе особой информацией о грозящем путче. О каком–либо конкретном заговоре он не знал, услышал я в ответ, но чувствовал, что есть группировки, намеревавшиеся силой удержать страну в целости и что Горбачев нынешней своей политикой играет им на руку. Горбачев, возможно, считал, что выигрывает время, но в конечном счете его оттеснили бы в сторону те, на кого он опирался. Учитывая эти обстоятельства, Шеварднадзе не мог оставаться в правительстве. Он счел, что лучше послужит стране, сплачивая демократические силы извне.

————

Со всех сторон нас уверяли, что советская политика в отношении Соединенных Штатов останется неизменной. На Рождество Горбачев направил президенту Бушу личное послание, заверяя его, что политика, которой следовал Шеварднадзе, не изменится. Сам Шеварднадзе заявил нам, что не ушел бы в отставку, не будь он уверен, что позитивный курс в отношениях между США и СССР прочно закреплен. Три недели спустя, когда Горбачев назвал преемника Шеварднадзе, он остановил свой выбор на карьерном дипломате Александре Бессмертных, как утверждал и, не только из уважения к способностям Бессмертных, но еще и потому, что нужно было успокоить Соединенные Штаты.

Нам Бессмертных был хорошо известен, и мы в высшей степени ценили его. Он долгое время работал на различных должностях в Вашингтоне, затем в Москве возглавлял в МИДе управление по делам США. Шеварднадзе, став министром иностранных дел, быстро продвинул Бессмертных до первого заместителя министра, а в начале 1990 года направил его в Вашингтон послом.

Знания Бессмертных тонкостей американской обстановки, соединенное с высоким умом, прямотой и стремлением к конструктивности, сделали его очень деятельным представителем советских интересов и принесли уважение коллег. Я знал его по работе с начала 70–х годов, когда был заведующим отделом по делам Советского Союза в государственном департаменте, а Бессмертных — политическим советником в советском посольстве. Даже в те времена холодной войны было очевидно, что Саша, как мы его называли, отнюдь не штампованный советский дипломат. Никогда не проявлял он какой бы то ни было нелояльности к советской политике, но всегда сохранял способность обсуждать вопросы разумно и без злобы. У нас сложилось впечатление, что, даже когда он не мог согласиться с нами, он понимал, о чем мы говорили, и точно сообщал об этом.

Однажды я вышел из себя, когда Громыко прислал личное письмо государственному секретарю Уильяму Роджерсу, требуя, чтобы тот запретил демонстрировать в кинотеатрах Соединенных Штатов снятый в Европе фильм о Ленине, который Москва посчитала неуважительным. В тот вечер, оказавшись на приеме в советском посольстве, я отвел Бессмертных в сторонку и принялся выговаривать ему за то, что он не объяснил людям в Москве, в какое смешное положение это письмо ставит их всех. Саша и не пытался оправдывать письмо, но заметил, что этот вопрос с особым чувством воспринимается в Кремле. После чего обронил, что пройдет, наверное, лет десять, а то и больше, прежде чем к Ленину станут относиться бесстрастно.

Такое заявление высокопоставленного советского дипломата обращало на себя внимание во времена, когда брежневский режим ринулся в контрнаступление на свободу мысли. В нем был виден человек, способный мыслить самостоятельно и старающийся быть честным, насколько это позволяла его работа.

О том, что Горбачев выбрал Бессмертных преемником Шеварднадзе, я узнал в середине января. В те несколько недель, что прошли между отставкой Шеварднадзе и назначением Бессмертных, натянутость в наших отношениях усилилась, но по причинам, не имевшим отношения ни к тому, ни к другому советскому министру иностранных дел.

Новый вице–президент

Четвертый Съезд народных депутатов после шока, вызванного отставкой Шеварднадзе, ковылял к завершению работы. Съезд одобрил большинство предложенных Горбачевым конституционных поправок и неохотно утвердил Геннадия Янаева, выдвинутого им на пост вице–президента, в этом качестве. [90]

Янаев, не так давно разменявший шестой десяток, делал карьеру в качестве комсомольского вожака, а затем главы официального профсоюза. В 70–е годы мы с ним встречались несколько раз, когда делегации, направлявшиеся Американским советом молодых политических деятелей, приезжали в Москву на встречи с молодыми советскими «политиками», он же был одним из официальных советских учредителей Юрмальской встречи 1986 года в Латвии. В последнее время мыс ним не виделись, поскольку мы не поддерживали связей с подневольными советскими трудовыми союзами. В былые времена Янаев не производил на меня особо сильного впечатления, и все же вскоре после его вступления на пост вице–президента я попросил его о встрече.

90

При первом голосовании Янаев утвержден не был, однако, когда Горбачев вновь предложил его кандидатуру и настоял, она прошла довольно скромным большинством голосов.

Принял он меня в кабинете в здании ЦК партии. Ему предстояло перебраться в Кремль, но тамошний кабинет вице–президента еще не был готов. Мы вели приятную, непринужденную беседу, и Янаев уверял меня, что Горбачев решительно настроен придерживаться курса реформ и понимает, что ему необходимы тесные отношения с Соединенными Штатами. Тем не менее, впечатления сильного руководителя Янаев на меня не произвел. У него, казалось, ни на что не было определенных, своих собственных мнений, и я уловил какую–то исходившую от него нервозность. Во время нашего разговора Янаев курил одну сигарету за другой, и порой, когда он прикуривал, у него дрожала рука. Я представить себе не мог, с чего бы это вице–президенту Советского Союза нервничать, принимая иностранного посла, и решил, что Янаев, должно быть, попросту неловко чувствует себя с незнакомыми людьми, хотя подобное качество представлялось в высшей степени необычным у политика, даже если он из коммунистической страны.

Поначалу мне трудно было понять, почему Горбачев на роль вице–президента отобрал Янаева, но затем я припомнил, что его разрыве Ельциным объяснялся ревностью Горбачева к Ельцинской популярности. Он явно не выносил высших сановников, способных соперничать с ним в общественном обожании. Геннадию Янаеву, несомненно, никогда не оттянуть от Горбачева на себя общественную опору. Тем не менее, Горбачеву нужен был человек, укреплявший престиж президентской власти, и я никак не мог взять в толк: зачем ему было так беспокоиться об изменении Конституции, если вице–президентом суждено было стать никчемной личности.

Экономический кризис углубляется

По мере того как подходил к концу 1990 год, экономический упадок, похоже, убыстрялся. Год был трудный, но, несмотря на все разговоры о планах реформ и «антикризисных» программах, положение продолжало ухудшаться.

Когда Горбачев отверг Шаталинскую программу, Ельцин объявил, что РСФСР осуществит ее в одиночку, что, как выяснилось, было делом невозможным, поскольку контроль за большинством хозяйственных предприятий оставался в руках центральных министерств. Тем не менее, между СССР и РСФСР развязалась война законов, приводившая к все нараставшей путанице и смятению. Российский парламент принял закон, в соответствии с которым при наличии конфликтной ситуации российские законы провозглашались имеющими приоритет над законами союзными, а новые союзные законы вступали в силу только после их ратификации российским парламентом. Горбачев ответил указом, по которому законы СССР имели верховенство до вступления в силу союзного договора, которым определялось, каким образом разделялись властные полномочия.