Смерть империи

Российский парламент, впрочем, не был Центральным Комитетом партии 1987 года. Начать с того, что кампания по смещению Ельцина протекала прямо перед телевизионными камерами, и оппоненты Ельцина представали злобными коммунистическими аппаратчиками, тянувшими к ненавистным привычкам прошлого. Вместо того чтобы повернуться к Ельцину спиной, большинство граждан осуждали Горбачева за попытку еще раз снять их героя и тем самым пренебречь общественным мнением.

Противники Ельцина предложили созвать российский съезд народных депутатов (который обладал властью сместить Ельцина) 4 марта, то есть до проведения референдума 17 марта. Соратники Ельцина нанесли ответный удар, и после второго дня бурных дебатов законодатели согласились созвать съезд 28 марта — намного позже голосования на референдуме.

Посмотрев телетрансляцию этих дебатов, я сделал такую запись:

«Ни одна из сторон не ведет очень успешную политическую игру, но, случись мне сделать ставку, я поставил бы на Ельцина. Для Горбачева самой успешной была бы тактика «убить его добротой и кротостью», держа дверь открытой для переговоров и следя, чтобы партийные псы на него не бросались. Впрочем, гордость этого ему не позволит, а его попытки осуществить мщение лишь наведут глянец на жертвенном образе Ельцина. Если Ельцин сумеет попасть в российский бюллетень в качестве кандидата в президенты, он перевернет все на свете».

Эти дебаты в российском Верховном Совете совпали с последними приготовлениями к сухопутному наступлению, имевшему целью выбить иракские войска из Кувейта. Горбачев, хотя и постоянно (иногда после долгого убеждения) голосовал в ООН по вопросам Залива вместе с нами, всячески стремился избежать сухопутных действий и все время выступал со все более и более неистовыми мирными предложениями, вплоть до самого начала наступления. Продолжая раз за разом уверять президента Буша, что не станет колебаться в осуждении иракской агрессии, Горбачев все же надеялся, что сумеет убедить Саддама Хуссейна вывести войска без боя. Победа возглавляемой США коалиции над страной, вооруженной в основном советским оружием, неизбежно оказывалась ударом по советскому престижу и воинской гордости. Критика поддержки Горбачевым Соединенных Штатов стала особенно острой на пленуме Центрального Комитета партии в конце января.

Поведение Саддама Хуссейна доказывало то, в чем мы убеждали Горбачева с тех самых пор, как он пришел к власти: это ошибка оставлять в руках таких безответственных лидеров, как Хуссейн и Муаммар Каддафи, рычаг воздействия на советскую политику. Благодаря значительной помощи со стороны Шеварднадзе Горбачев пришел к пониманию этого, и все же политически трудно было благословить военную кампанию, проводящуюся бывшими противниками против страны, которая многие годы считалась находящейся под советским покровительством.

Еще до начала наступления на суше, советские официальные лица стали выражать сомнения, не избыточны ли воздушные удары. К примеру, 2 февраля, когда я нанес визит заместителю министра иностранных дел Александру Белоногову с целью убедить СССР поддержать голосование в Совете Безопасности ООН, тот принялся жаловаться, что воздушные удары США приводят к многочисленным жертвам среди гражданского населения. Когда я заверил его, что наше военное командование примет все мыслимые меры предосторожности, дабы свести гражданские жертвы к минимуму, Белоногов в ответ заметил, что должна быть проведена черта между освобождением Кувейта и разрушением Ирака. Пока Соединенные Штаты эту черту не пересекали; если же они это сделают, СССР вынужден будет поднять этот вопрос на Совете Безопасности.

Высказывания такого рода нельзя было оставлять без сокрушительного ответа, иначе они делались бы все чаше и чаще и, возможно, привели бы к попыткам обсуждать тактические военные решения на Совете Безопасности. Поэтому мой ответ был резок. Я заявил Белоногову, что не могу понять его высказывания. Соединенные Штаты взяли на себя главные тяготы по выполнению резолюций Совета Безопасности, хотя по–настоящему ответственность за это несет все мировое сообщество. Поступая так, мы подвергаем опасности жизни наших молодых людей, и нами не движет абсолютно ничто, кроме уважения к международному праву и резолюциям Совета Безопасности. Наша общественность никогда не поймет придирок со стороны неучаствующих, в которых содержался бы намек, будто мы ведем себя неправильно, стараясь свести к минимуму свои собственные потери. Положим, я считаю, что подходы США и СССР в отношении агрессии Ирака в основном совпадают, и все же большинство американцев сочли бы высказанную Белоноговым угрозу непростительной.

Белоногов сразу пошел на попятную, уверяя меня, что и не думал говорить, будто нам не следует стараться уменьшать наши потери и что он не делал никаких обвинений по поводу неправомерных действий со стороны США. Я сказал, что рад слышать его разъяснение и в свете этого полагаю, что впредь нам придется реже выслушивать от советских официальных лиц слова озабоченности, как бы мы ненароком не превысили мандат Совета Безопасности.

В целом, Министерство иностранных дел в самом деле воздерживалось от подрыва наших позиций в ООН. Однако представители военных и некоторые журналисты продолжали задаваться вопросами о мере примененной силы, намекая на то, что Соединенные Штаты заняты утверждением навсегда своего стратегического положения в этом регионе, а вовсе не освобождением Кувейта. Вот почему, когда меня пригласили принять участие в телевизионном «круглом столе» по Персидскому заливу, я принял приглашение, сознавая, что это будет действенный способ донести нашу точку зрения до широкой общественности.

Дискуссия по большей части протекала мирно, пока один из советских участников не выразил мнение, что Соединенные Штаты используют чрезмерную силу против Ирака. Это было как раз то, чего я ждал, и я тут же дал отпор, подготовленный специально для советской аудитории. «Я не понимаю этой нежности к агрессору, — ответствовал я. — Когда на вашу страну напали, вы не беспокоились об ущербе, наносимом Германии. На деле у вас даже был очень популярный лозунг: «Истребим фашистского зверя в его собственном логове!» Мы пока что не пытались «истреблять агрессора», но мы и не считаем нужным ограничивать сражение только кувейтской землей. Готовы ли вы утверждать, что нам не следовало во время второй мировой войны бомбить Германию и что войскам союзников следовало остановиться на германских границах?»

Сразу же поднялся хор протестов, что вовсе не это имелось в виду. Когда я покидал студию, Валентин Зорин, наш ведущий, заметил, что больше никто не станет безрассудно затрагивать при мне этот вопрос. «В нашей стране нет ни одного человека, — сказал он, — который не понял бы вашу мысль».

На деле советскую общественность в целом мало трогали события на Ближнем Востоке, Горбачев, положим, несомненно, получил свою порцию критики от более консервативной части советского офицерства и партийных консерваторов, которые все еще видели в Соединенных Штатах соперника, если не противника, и которые вовсе не рады были бы увидеть, как Союз, в который столько было вложено, попросту исчез в одну ночь, и все же большую часть страны волновали более близкие домашние заботы: нехватки в магазинах, растущая преступность, социальная неустроенность и политическая неопределенность.

Как только началась война на суше, она завершилась в считанные часы. А вместе с ней ушел почти целиком и Горбачевский потенциал воздействия на Буша. Нам все еще была нужна советская поддержка в Организации Объединенных Наций, но, стоило сражениям в заливе закончиться, и она перестала быть предметом первостепенной важности.

————

Трещина между Горбачевым и советскими интеллигентами, этими любимцами на первом этапе перестройки, к январю 1991 года пролегла почти окончательно. Всего год назад большинство из них, как и прежде, связывали с Горбачевым свои лучшие надежды на реформу, видя в Ельцине избыток ненадежного, слишком великое усердие потакать толпе для того, чтобы проложить разумный курс. Союз, установленный ими в то время с Ельциным, был скорее тактический, нежели стратегический. Однако в 1991 году, разочаровавшись в Горбачеве, обратившемся к насилию, и задетые за живое призывом Шеварднадзе вылезти из кустов, они пачками стали уходить от Горбачева и присоединяться к команде Ельцина.

Горбачев, похоже, не в силах был понять причин этого, хотя для большинства они были вполне очевидны. Вместо этого он вскармливал в себе ощущение измены и давал волю вспышкам гнева. Как–то, когда я 11 февраля встречался с Черняевым для передачи письма от президента Буша в отношении некоторых проблем, возникших в связи с выполнением соглашения о сокращении вооружений обычного типа в Европе, мне досталась сильная, хотя и косвенная, доза Горбачевской желчи.

В ответ на мое замечание, что позиция Советского Союза в отношении некоторых сокращений не отвечает букве соглашения, Черняев с улыбкой уточнил: «Позиция не Советского Союза, а некоторых из его генералов», — и заверил, что этому вопросу будет уделено внимание, поскольку для его рассмотрения Горбачев уже назначил комиссию, куда вошли и гражданские эксперты, такие как сам Черняев,